Сделка равных - Юлия Арниева

— Лорд Гренвиль, раз уж вы здесь, скажите, что слышно из Петербурга? Говорят, Александр готов обсуждать конвенцию.

— Говорят многое, — отозвался Гренвиль. — Конвенция действительно обсуждается, и есть основания полагать, что молодой царь настроен менее воинственно, чем его покойный отец. Но «менее воинственно» не значит «дружелюбно». Александр окружил себя людьми, которые грезят реформами и вольнодумством, однако русская внешняя политика делается не в салонах, а в канцелярии, и там сидят люди совсем другого толка.

Грей буркнул что-то о депешах и нерасторопности посольских курьеров. Кларенс немедленно ввернул историю о том, как русские матросы хлещут свой хлебный спирт в такой мороз, от которого у английского моряка отвалился бы нос, а Грей возразил, что мороз — это пустяки, а вот российский флот на Балтике — это уже не проблема, и если конвенция сорвётся, придётся снова посылать эскадру. Разговор перетекал от России к Наполеону, от Наполеона к ценам на зерно, от зерна к тому, что тростниковый сахар, который Англия поставляет на континент, мог бы стать рычагом давления на нового царя.

— Пригрозить, что перекроем поставки, — предложил офицер. — Русские без нашего сахара и года не протянут.

— Угрозы не помогут, — заметил Гренвиль, и серо-голубые глаза его на мгновение остановились на мне. — С Россией нужно не угрожать, а убеждать. Убеждать в том, что наша дружба не ущемляет её гордости. Гордость там ценят выше золота.

Он произнёс мои слова почти дословно. И ни один мускул на его лице не дрогнул, словно мысль эта была целиком его собственной. Я отвела глаза и сделала глоток шампанского, чтобы скрыть улыбку. Мне хотелось сказать, что он прав, и добавить многое, но я молчала и ела гусиный паштет, который оказался превосходным, и пила шампанское, которое было ещё лучше, и чувствовала, как усталость наваливается свинцовой периной, придавливая к спинке стула.

Сменились блюда. Подали жаркое, потом рыбу в соусе, потом что-то сладкое, чего я не запомнила. Разговор перешёл на вина, потом на лошадей, потом на погоду, и темы эти, лёгкие, необязательные, обволакивали меня, как вата, и я кивала, улыбалась, вставляла «да, разумеется» и «как это интересно» в нужных местах, а внутри думала только о кровати, подушке, тишине, о том, чтобы снять эти проклятые туфли и это прекрасное, безнадёжно испорченное платье, закрыть глаза, и не открывать их до полудня.

Я чувствовала себя так, будто меня пожевали, выплюнули и прокатились каретой, причем дважды. Бал, который должен был стать моим триумфом, оказался марафоном, и финишная лента маячила где-то в невообразимой дали, за слоями шампанского, свечного чада и светских улыбок, каждая из которых требовала от меня усилия, сравнимого с подъёмом тяжести.

Графиня Уэстморленд, то ли почувствовав мою усталость, то ли устав сама, поднялась из-за стола около половины четвертого ночи. Мужчины тотчас встали, как полагалось, и Кларенс, покачнувшись, отвесил графине поклон, в котором галантность боролась с портвейном.

— Благодарю за компанию, графиня. Лучший стол на этом чёртовом балу, клянусь.

— Не богохульствуйте, Ваше Высочество, — графиня сухо кивнула ему и повернулась ко мне. — Идёмте, дорогая.

Грей пожал мне руку крепко, по-военному, буркнул «завтра дам приказ Бейтсу» и вернулся к бокалу. Граф Хейс поклонился молча, и в его прощальном кивке мне почудилось обещание. Гренвиль задержал мою руку на секунду дольше необходимого, произнёс «до встречи, леди Сандерс» с интонацией, которая могла означать всё что угодно, и отпустил.

Леди Уилкс уже ждала нас у выхода из обеденной залы. Она подхватила меня под локоть, и мы двинулись втроём через анфиладу, мимо столов, за которыми ещё доедали и допивали, мимо лакеев, мимо увядших цветочных гирлянд, которые к этому часу потеряли половину лепестков и источали не столько аромат, сколько запах собственного увядания.

Проходя мимо одного из дальних столов, я заметила Эстер Стенхоуп. Она сидела вполоборота, с бокалом в руке, и провожала меня прищуренным взглядом, в котором любопытство мешалось с чем-то похожим на ревнивое уважение, так смотрят на соперницу, которую ещё не решили считать врагом.

— Слышали, что случилось за ужином? — проговорила леди Уилкс вполголоса, наклонившись к моему уху. — Леди Олдридж попыталась подсесть к столу леди Мельбурн и была выгнана одной фразой. Одной! Леди Мельбурн сказала: «Леди Олдридж, я вижу, ваше место пустует, не заставляйте мисс Хоув скучать без присмотра, она может наговорить лишнего». Олдридж побагровела и ушла, а мисс Хоув, которая стояла за ней, кажется, так и не поняла, что её только что назвали безмозглой болтушкой.

Я выдавила улыбку, хотя сил на неё почти не осталось.

У подножия парадной лестницы, словно часовой на посту, стояла леди Джерси. Она провожала гостей с тем же блеском в чёрных глазах, с каким встречала, и если за пять часов бала устала хоть на каплю, то скрывала это с мастерством, достойным лучших актрис Друри-Лейн.

— Графиня, — она протянула руку Уэстморленд. — Как всегда, ваше присутствие придало моему скромному вечеру необходимую тяжеловесность.

— Рада стараться, Сара, — графиня ответила сухо, но без обычной колкости, и я подумала, что обе они слишком устали для настоящей дуэли.

Потом чёрные глаза переместились на меня, и леди Джерси улыбнулась той самой улыбкой, которую я запомнила с начала вечера: широкой, ослепительной и абсолютно ненадёжной.

— Леди Сандерс. Надеюсь, вам было не скучно?

— Нисколько, леди Джерси. Благодарю за приглашение.

— О, благодарить не за что, дорогая. Вы оказались самым увлекательным зрелищем за весь Сезон. — Она наклонилась чуть ближе и добавила вполголоса, так, чтобы слышали мы обе: — Приходите ещё. Мне так редко бывает по-настоящему весело.

И отвернулась к следующему гостю, не дожидаясь ответа, точно так же, как сделала это в начале вечера, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ощущение, что за тобой наблюдают даже тогда, когда ты уже повернулась спиной.

В холле, где было прохладнее и тише, графиня остановилась, дожидаясь, пока лакей принесёт её накидку. И леди Уилкс воспользовалась моментом. Она подошла вплотную к графине, понизила голос и коротко, без лишних слов пересказала то, что мы слышали за дверью малой гостиной: Колин, Ярмут, Бедлам, врачи.

Графиня слушала молча, не перебивая. Лицо её не изменилось, ни один мускул не дрогнул, но пальцы, сжимавшие лорнет, побелели.

— Ярмут, — произнесла она наконец, и имя это в её устах прозвучало как диагноз. — Он мерзавец, это бесспорно, но не глупый мерзавец. Он не станет ввязываться в грязное дело с Бедламом лично, это слишком рискованно даже для