Ее безумные звери - Э. П. Бали

Сильные руки подхватили меня прежде, чем я рухнула на линолеум. По запаху я поняла, что это Коса.

Сьюзан подошла к кровати и принялась поправлять простыни.

— Что вы собираетесь делать? — хрипло спросила она.

Я судорожно вздохнула и ухватилась за руки Косы, чтобы подняться. Лайл пришел мне на выручку, решительно шагнув к Сьюзан.

— Каково ее физическое состояние? Она может дышать самостоятельно?

Сьюзан указала на аппарат искусственной вентиляции легких, подключенный к трубке в ее горле.

— Она на жизнеобеспечении. Сердце бьется само, но она не дышит самостоятельно уже больше десяти лет. Мы применяли целительство, чтобы поддерживать в ней жизнь, но без этих аппаратов она не выживет.

Новая рана полоснула по сердцу, и я ухватилась за край матраса. Мне хотелось плакать. Хотелось кричать. Ярость бурлила во мне, обжигая кровь огнем.

— Вы накачали ее седативными? — выдавила я, пытаясь разобрать, что написано на экране небольшого инфузомата, который часто используют для введения опиатных анальгетиков.

Мина отступила подальше от свирепого Дикаря и указала на кипу графиков на нескольких планшетах.

— В этом больше нет необходимости. Она ни на что не реагирует.

— Даже на боль? — спросила я, хватаясь за грудь. — А как же обезболивание?

Мина болезненно посмотрела на меня.

— Ее ЭЭГ не проявляет активности уже много лет. Я проверяла снова и снова…

Значит, мозг не функционирует. У нее смерть мозга, причем уже давно. Я подавила дикий крик, мысленно поблагодарив Косу за то, что он все еще держал меня, когда колени снова подогнулись. Мы догадывались об этом после откровений Селесты, но услышать это, увидеть своими глазами — это просто разрывало меня на части.

Возьми себя в руки, Аурелия. Нам нужно вытащить ее отсюда. Сосредоточься.

— Мы забираем ее. Прямо сейчас, — твердо произнесла я. К свободе. К покою.

Лицо Сьюзан исказилось, словно от облегчения.

— Хорошо. Это хорошо, Аурелия.

— Не смей называть ее по имени, — прорычал Дикарь. — Только не после того, что вы сделали.

— Мне жаль, — отозвалась Мина, сжимая на шее кулон Дикой Матери. — Мы не хотели этого. Я молилась, чтобы лекарства не подействовали. Каждую ночь молилась, чтобы король отпустил ее. В самом начале мы умоляли его, но… — Она покачала головой.

Я вытерла щеки и взяла у Мины карту пациента, чтобы бегло просмотреть длинный список препаратов и процедур. Каждое взятие крови, каждая проверка органов были зафиксированы с идеальной точностью. В углу комнаты стоял аппарат УЗИ и другое оборудование, которого я не знала. На противоположной стороне тянулась полка с толстыми папками, забитыми бумагами.

Медицинские данные за пятнадцать лет.

К горлу подступила тошнота.

— И ни одно лечение не дало результатов? — спросила я. — Беременностей… так и не случилось?

Сьюзан со стыдом покачала головой.

— Ни одной. Они перепробовали все. Ни один эмбрион не продержался дольше недели.

Даже злейший враг не заслуживал такой участи.

Я взглянула на Косу, и он кивнул, неохотно разжимая объятия. Ноги держали меня уверенно, пока я шла к изголовью кровати. Гнев, страх и стыд жгли кровь. Мама выглядела такой маленькой и хрупкой в больничной сорочке, а трубки, поддерживающие жизнь в ее теле, казались настоящим насилием над ней. Губы пересохли вокруг дыхательной трубки, и боль пронзила меня с новой силой, когда я коснулась ее руки, а мне помешал катетер. Я перекрыла прибор и начала отклеивать пластырь на ее руке, пока Сьюзан и Мина отключали аппараты. Мина протянула мне круглый пластырь, и я извлекла иглу из правой кисти мамы. На коже осталось множество следов от бесчисленных уколов.

— Начинайте отключать остальное, — скомандовала я им. — И поживее.

Они подчинились с профессиональной четкостью.

Я наклонилась и провела пальцем по ее щеке. С трудом сдержала слезы, почувствовав, что кожа едва теплая. Я прошептала ей на ухо — бледное, идеальной формы:

— Я люблю тебя.

Затем я молча наблюдала, как Сьюзан выключила аппарат, который заставлял ее дышать. Ее систему жизнеобеспечения.

Я видела, как это делается, только на учебных видео, и это выходило далеко за рамки моей практики, но я сама отклеила фиксаторы дыхательных путей и извлекла трубку настолько осторожно и быстро, насколько смогла. Процесс был ужасным, грязным и шумным, но Сьюзан беспрекословно подсказывала мне, что делать.

Стиснув зубы и борясь со слезами, я слушала ее инструкции. Я могла бы заставить сделать это ее саму, но мне нужно было лично избавить маму от этих чужеродных, кошмарных предметов. Мне нужно было искупить то, что совершил мой отец.

Мама сделала самостоятельный вдох — хриплый, слабый, едва похожий на настоящий. Но от этого звука мое сердце на мгновение подпрыгнуло. Я поймала взгляд Сьюзан, и та покачала головой. Я снова посмотрела на лицо мамы, теперь свободное от медицинского пластика.

Даже сейчас она оставалась ослепительно красивой. Утонченное совершенство. У нас одинаковые носы, и глаза тоже, хотя их мне уже не суждено увидеть открытыми. Рот у нее меньше моего, кожа бледнее, и она сильно похудела. Но она моя мама, такая же настоящая, как я сама. Просто… неподвижная.

Они быстро удалили все оставшиеся катетеры. У нее стоял центральный артериальный катетер для питания, который вводился прямо в область сердца. Я сама сняла электроды ЭКГ с ее груди, содрогаясь от мысли, что больше не услышу писка ее сердца на мониторе.

— Отвернитесь, — приказала я своим парам.

Они подчинились, и Мина удалила мочевой катетер.

Тело моей матери лежало неподвижно, безжизненно. Она выглядела мертвой. Я напрягла слух, ловя удары ее сердца. Слабые, но они были. Ей осталось недолго.

И я не хотела, чтобы кто-то еще когда-либо имел доступ к ее телу.

— Я хочу сжечь ее, — тихо произнесла я. — Ей нужна кремация.

В глазах Лайла отразилось сомнение, но вместо него ответил Коса:

— Она не только твоя, чтобы сжигать ее сейчас, Аурелия.

Я яростно обернулась к нему:

— Да как ты смеешь…

Но он покачал головой, и выражение его лица испугало меня.

— Ее любишь не только ты. Есть кое-кто еще, кому нужно сначала с ней попрощаться.

Мне потребовалось мгновение, чтобы оправиться от шока. Он же не имеет в виду… Он не может иметь в виду…

Но тут я посмотрела на маму глазами феникса, и узы, вибрирующие в ее душе, проступили передо мной: одна — серая, угасшая после смерти, и две,