Грехи людские - Маргарет Пембертон

Глаза у девочки расширились, а рот превратился в круглое «О», что у Элизабет означало выражение удовольствия. Он чуть успокоился. Адам был дураком, полагая, что девочка будет против такой поездки.

– Париж – изумительный город для тех, кто намерен приобрести красивую и модную одежду, – добавил Джером, подумав о том, что после школьной формы Элизабет в этом черном бархатном платье выглядит совсем взрослой.

– Это будет так здорово, папочка! – с энтузиазмом воскликнула она. – А мы смогли бы побывать в Зале Плейель и в Театре на Елисейских полях?

– Почему бы нет? – ответил он, явно довольный тем, как дочь отнеслась к его предложению. Прежде Серена водила девочку на разного рода концерты. Отныне это будет его заботой. Правда, у него совершенно нет музыкального слуха, и серьезная музыка не доставляет ему удовольствия, как и не помогает расслабиться и отдохнуть. Но если Элизабет захочет сходить на концерт-другой, что ж, он вполне сможет составить ей компанию.

– А если будет совсем холодно, возьмем машину и махнем в Ниццу, – оживленно продолжал он. – На Ривьере март и апрель – лучшие месяцы.

– Я что-то не вполне понимаю. – У нее был изумленный вид. – Мне казалось, ты сам только что сказал, что мы выедем не откладывая. Завтра.

Он согласно кивнул и подлил себе «Монтраше».

– Именно так мы и сделаем.

Она медленно положила вилку и нож.

– На каникулы? А потом, весной, приедем туда опять?

В голосе Элизабет совершенно не слышалось энтузиазма, он звучал неуверенно. Джером, впрочем, ничего не заметил. Вино было превосходным, и он предвкушал, как после ужина сможет насладиться еще и бренди.

– Нет, – сказал он, знаком подзывая официанта. – Мы остановимся в отеле «Георг Пятый». В конце месяца у меня деловая встреча в Женеве. Но это совсем рядом, три часа на поезде. Пока я буду заниматься там делами, ты сможешь совершить прогулку по озеру. А после можно поехать в швейцарские Альпы и, если захочешь, покататься там на горных лыжах. А потом, в конце марта или в начале апреля, отправимся в Ниццу. Там исключительно удобно: мягкий климат и прекрасные возможности для путешествий.

Ее лицо сделалось пепельного оттенка, что особенно подчеркивал яркий свет ресторанной залы.

– Но, папочка, я ведь не могу так долго отдыхать. Ведь музыка...

– Это пусть тебя не беспокоит, – доверительно сказал он ей. – Я сегодня же напишу директору школы и объясню ему наши обстоятельства.

Она так сильно сжала кулак, что даже костяшки побелели.

– Ты не можешь этого сделать, папочка, – сказала она. – Меня ведь пригласили выступить в Сентрал-холле с Лондонским симфоническим оркестром. Мне нужно усердно заниматься и...

Он подался чуть вперед и взял ее ладони в свои.

– Мне очень жаль, – сказал он, и его голос прозвучал вполне искренне, а в глазах появилось умоляющее выражение. – Я понимаю, что тебя все это расстроит, Элизабет, но в этой ситуации ничего не поделаешь. У тебя еще будет много других концертов! Целая куча! А сейчас самое важное, чтобы мы оставались вместе.

– А разве нам нельзя быть вместе в Лондоне? – Она крепко ухватилась за его руку. – Пожалуйста, папочка. Ты будешь дома, и я стану ухаживать за тобой.

– Нет. – Он мягко высвободил свою руку, повернулся к официанту и заказал две порции мороженого и бутылку «Шато Икем» 1921 года.

Во рту у Элизабет пересохло, сердце отчаянно колотилось. Больше всего на свете она хотела быть с отцом. Ей было страшно представить, что на Итон-плейс, кроме миссис Мак, никого больше не будет. Но она и не помышляла об отъезде из Лондона. Они не могут жить во Франции. Ведь есть же музыка... Мисс Рамбатин. Концерт.

– Ты не совсем понимаешь, папочка, – сказала она, стараясь говорить без дрожи в голосе, чтобы не выказать охватившую ее панику. – Если я уйду сейчас из школы, они уже ни за что не примут меня обратно. Поэтому мне придется остаться и усердно готовиться...

– Я устрою так, что ты сможешь брать уроки музыки и в Париже, – сказал Джером, в голосе которого прозвучало явное раздражение.

– Но мне нужно учиться именно в Академии! – отчаянно воззвала Элизабет. – Пожалуйста, папочка! Это ведь лучшая музыкальная школа в Европе, и кроме того...

«Шато Икем» было исключительным, и Джером подумал, не стоит ли взять еще несколько бутылок вина про запас. Через стол на него умоляюще смотрела Элизабет. Такая наивная... При этой мысли улыбка чуть тронула его губы.

– Есть другие школы, – успокоительно сказал он. – И другие преподаватели. Ну что тебе далась эта музыка, Элизабет? Подумай, как будет нам здорово вместе.

«Он решительно ничего не понимает», – подумала она. Он был ее отцом, и к тому же замечательным. Но он ничего не смыслит в музыке. И никогда ничего не понимал в ней. Комок застрял в горле у Элизабет. Отец нуждается в том, чтобы дочь была рядом. Его сердце разобьется, если она откажется с ним ехать и останется на Итон-плейс с миссис Мак. Элизабет передернула плечами. Но заниматься музыкой где-нибудь в другом месте... Отец говорил, что в конце месяца будет в Женеве. Рассказывал, как хорошо бывает в Ницце в марте и апреле. Какая же школа смирится с тем, что одна из учениц столько времени пропадает невесть где?.. Глядя сейчас через стол на отца и испытывая к нему искреннюю и сильную любовь, она интуитивно чувствовала, что, какие бы уроки музыки ни доводилось брать ей в будущем, то будут нерегулярные занятия, несравнимые с ее нынешними уроками. Но Элизабет также понимала, что выбора у нее нет. Никакого.

– Что ж, Париж – это замечательно, – скрепя сердце произнесла она.

Джером не заметил блеска выступивших на глазах дочери слез, не расслышал отзвука душевных страданий в голосе. Он про себя улыбнулся, вспомнив, как не прав был Адам, и предвкушая замечательный французский коньяк, который последует за «Шато Икем».