Страсти по Юрию - Ирина Муравьева

Она пыталась закрыть свой зонт, мешая и тем, кто вошел и стоял, и тем, кто сидел — в частности, Владимирову, по затылку которого проехалось это сломанное крыло, и он с досадой привстал, чтобы помочь ей. Лица он не видел, но видел руку в блестящей от дождя темно-красной кожаной перчатке и черную, намокшую, очень густую прядь волос, прикрывшую спицу зонта, отчего его сходство с большой искалеченной птицею только усилилось. Владимиров привстал, а она приподняла зонт и даже негромко досадливо вскрикнула, что так и не может с ним справиться. Их лица столкнулись. Вокруг были люди, троллейбус качало, а они, на секунду нашедшие себе защиту под этим зонтом, на секунду заслоненные им ото всех, узнали друг друга так просто и страшно, как будто им кто-то кивнул головою.

— О чем же ты думаешь, Юрочка? — спросила она сейчас, уверившись в том, что он навсегда ушел из дома и теперь не посмеет прожить ни одного дня на свете без того, чтобы не сказать ей, как он его прожил. — Ты рад, что мы вместе?

Варвара, как всегда, ставила вопрос слишком прямо, и оттого получалось грубо и неловко. Он хотел быть с нею, но радости от того, что он сделал, он не мог и не смел испытывать: радости не было. А объяснять ей, почему не было радости, значило смертельно обидеть ее и еще больше накалить в ее душе ненависть к Кате и Арине.

— Семенов сказал мне вчера, не прямо, конечно, но он намекнул, что меня не сегодня завтра исключат из Союза, а потом предложат уехать. Сценарий простой и известный. Нам нужно жениться, а то ты не сможешь поехать со мной.

Он увидел, как она побледнела, потом закусила губу, но сдержалась: ее кольнуло то, как он сказал: «не сможешь поехать со мной». Как будто он представляет себе возможность уехать и без нее!

— Для того, чтобы оформить наш брак, — и она вопросительно и испуганно взглянула на него, — ты должен расторгнуть свой брак, и тогда…

— Она, — сказал он так, как всегда говорил с ней о жене: никогда не называя Арину по имени, а только «она», — она готова развестись хоть сегодня, но сегодня уже поздно, все закрыто. Ну, завтра.

— Еще бы! — У Варвары слегка раздулись ноздри. — Еще бы! Теперь ведь с тобою опасно! Зачем ты там нужен?

— А здесь? — пробормотал Владимиров.

Варвара всплеснула руками.

— А здесь? Как ты смеешь! Пойду на край света! В тюрьму? Пусть в тюрьму!

— Нет, лучше давай: в рудники, — грустно пошутил он и притянул ее к себе.

Она села к нему на колени и обеими руками обхватила его за шею.

— Я знаю, что очень тебя веселю. Да смейся себе на здоровье!

Владимиров зарылся лицом в ее волосы.

— Какое там: смейся? Я сам потону и вас потащу за собою…

Варвара вспыхнула от того, что сказал «вас», то есть опять соединил ее и семью, забыв, что семьи больше нет, есть только она. Владимиров подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы и всмотрелся в незнакомые очертания домов напротив. В одном из окон горел такой яркий красный свет, как будто бы в комнате развели костер, и от этого красного огня стало еще тревожнее на душе. В большой спальне, где все было накидано и набросано, но пахло духами и свежестью простыней, Варвара, оборачиваясь и сияя на него глазами, перестилала большую постель и, когда он сказал, что смертельно хочет спать, быстро погасила большой свет, оставив только ночник в виде божьей коровки, одна черная крапинка на теле которой была в сто раз больше любой существующей божьей коровки, и Владимирову пришло в голову, что божья коровка такого размера появится, если случится война со всеми ее водородными бомбами.

Во сне он увидел, что Арина протягивает ему ручное зеркало и говорит: «Смотри». Он смотрит, но зеркало, ставши большим, отражает все, что есть в комнате, и даже деревья за окнами. Все, кроме него самого. Его больше нет.

Проснулся в поту. Рядом спала Варвара, и лицо у нее было беспомощным и кротким. Владимиров тихо встал, вышел на улицу, промерзшую, еле освещенную зимним небом, и поехал в мастерскую.

Дверь его мастерской была открыта настежь, из комнаты доносилась возня и чужие голоса. Он взял себя в руки и вошел осторожными и спокойными шагами, хотя его изуродованная щека горела и дергалась. Двое молодых людей рылись в книжных шкафах. На полу аккуратно лежали стопки просмотренных ими книг и бумаг, а вот на столе был отвратительный беспорядок. Стол, полный черновиков, мелких набросков в рабочих тетрадях, записных книжек и писем, стол, к которому никто, кроме него самого, не имел права притрагиваться, потому что только он знал, что именно находится в каждом из этих черновиков и в каждой тетрадке, сейчас был похож на живое, вздыбленное, насмерть оскорбленное существо, узнавшее вошедшего хозяина и обернувшееся к нему.

Молодые люди выпрямились при его появлении, и один из них протянул Владимирову ордер на обыск.

— На каком основании, — сдерживаясь, спросил Владимиров, — вы вломились в чужое помещение?

— Спокойно, товарищ Владимиров, — вежливо сказал тот, который вручил ему ордер. — Все по закону. Вчера вечером вас лишили советского гражданства, и помещение, предоставленное вам государством для работы над произведениями, в которых вы клеймите наш строй, вам больше не принадлежит.

Во рту у него пересохло. Сон с зеркалом сбылся.

— Я требую, — прыгающими губами сказал он, — чтобы мне предоставили адвоката…

— Так вы же не арестованы, Юрий Николаич, — еще дружелюбнее ответил тот же молодой человек. Владимиров заметил, что у него ясные васильковые глаза. — Зачем вам адвокат? Мы сейчас проверим ваше имущество на предмет запрещенной к хранению и распространению антисоветской литературы, а потом вы спокойно тут собирайтесь, пакуйтесь, берите, что нужно, а вечером мы заглянем и эту квартиру опечатаем.

— Когда меня лишили гражданства? Как это можно: заочно лишить гражданства?

— Так что же нам делать с такими, как вы? — И парень моргнул васильками. — Да едьте, куда вы хотите! — Лицо его было полно удивления. — Раз мы вам не нравимся, едьте, пожалуйста!

Его напарник, с плоским бурятским лицом, низенький и очень мускулистый, продолжал быстро, как робот, перетряхивать каждую книжку в шкафу и на веселый тон синеглазого поначалу не обратил никакого внимания. Потом оглянулся и тихо сказал:

— Да шо ты, Сергей, к варнаку привязался?

Владимиров вздрогнул, услышав знакомое слово «варнак». В Сибири так называют каторжников, бродяг и всякий чужой человеческий мусор. Его обожгло.

Подъездная дверь громко хлопнула, и долговязый, в вязаной шапочке на лысой голове, корреспондент одной из западных радиостанций в сопровождении толстого, похожего на кудрявую сонную девочку фоторепортера английской газеты, быстро топая ногами, влетел в разгромленную мастерскую.

— Господа товарищи, — сибирским говорком сказал бурят, не выпуская из рук очередной книги. — Прошу покинуть помещение, идет секретная государственная операция.