Между никогда и навечно - Брит Бенсон

Все по-прежнему тихо.

Я действую быстро: снимаю мокрую одежду и надеваю сухую. Моя пятка кровоточит, поэтому я натягиваю две пары носков и, сдерживая стон, снова мокрые кеды. Потом у меня урчит в животе. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела. Точно не вчера.

На цыпочках подхожу к двери и прислоняюсь к ней ухом. По-прежнему ни звука, поэтому я поворачиваю ручку и открываю дверь достаточно широко, чтобы заглянуть в щель.

В нос тут же ударяет запах сигарет, прокисшего пива и чего-то химозного. Запах всегда кажется сильнее после ночевки у Леви или в Яме, и мне требуется минута, чтобы привыкнуть к нему. Занавески на окнах задернуты, в доме не горит ни единой лампочки, но из гостиной доносится храп.

И через эту гостиную мне нужно пройти, чтобы попасть на кухню.

Закрыв дверь, я прислоняюсь лбом к деревянной поверхности. Рисковать нельзя. Если он проснется — мне крышка, потому что с избитым до чертиков боком я не смогу быстро бежать. Желудок снова урчит, боль от голода смешивается с болью в боку, и я резко выдыхаю через нос.

Еще три года.

Мне просто нужно выжить еще три года.

Тогда мне исполнится восемнадцать, я получу аттестат о среднем образовании и смогу сказать своей маме и ее парню-мерзавцу, чтобы они отвалили. Мне больше никогда не придется видеть ни одного из них.

Еще три года я выдержу.

Подойдя к кровати, вытаскиваю из-под нее рюкзак и выползаю обратно через окно в раннее утро. Автобус не прибудет на остановку Леви еще пару часов, но я не хочу находиться в своем доме. Хорошо хоть дождя больше нет.

Думаю пройти до реки несколько кварталов, но отказываюсь от этой идеи.

Вместо этого перехожу улицу и направляюсь к маленькому парку по соседству, расположенному примерно на полпути между моим домом и домом Леви. Сажусь на одну из расшатанных качелей, и мои мокрые кеды хлюпают, когда я отталкиваюсь от земли. Крепко сжимая цепи, отталкиваюсь все сильнее, пока не взлетаю высоко. Закрываю глаза, чувствуя, как ветер бьет по коже и одежде.

Я поднимаюсь достаточно высоко, поэтому, когда достигаю максимальной точки, моя задница отрывается от сиденья чуть раньше, чем качели возвращаются к земле. Желудок переворачивается, и я почти забываю о боли от голода. Почти не обращаю внимания на не проходящую боль от пинка Терри. Почти могу заставить себя поверить, что я свободна.

Интересно, что будет, если я отпущу руки.

Если просто продолжу держать глаза закрытыми, пока не достигну высшей точки, а затем ослаблю хватку на цепях.

Я не тупая. Я знаю, что не полетела бы. Не вознеслась бы вверх, к небу, как воробушек. Я бы рухнула на землю, как проклятая замороженная индейка. Но сломаю ли я себе шею? Умру ли? Сколько времени это займет? Смерть наступит мгновенно? Как сильно будет больно?

Нет.

Я бы, наверное, сломала ногу, а потом застряла бы в ловушке костылей. Стала бы слабой и беззащитной. Если я соберусь умереть, то точно не от рук гребаного тупицы-бойфренда моей матери. Если я соберусь умереть, то хочу, чтобы моя смерть имела смысл.

Я сажусь в столовой напротив Леви, и он молча пододвигает ко мне свой сэндвич.

За все утро он и слова мне не сказал. Отдал мне злаковый батончик, а затем игнорировал всю поездку на автобусе, и это так меня бесит.

Откусив от его сэндвича, говорю с набитым ртом, потому что знаю, как он это ненавидит.

— Какого черта я сделала на этот раз?

Он хмурит лоб, но не отвечает, поэтому я тянусь к нему через стол и шлепаю по плечу.

— Ай! — Он пытается ответить мне тем же, но промахивается. — Какого черта ты меня ударила?

— Какого черта ты игнорируешь меня? — Я швыряю недоеденный сэндвич на стол. — Весь день вел себя как засранец.

— Никакой я не засранец.

— Самый настоящий засранец.

— Я дал тебе поесть, — возражает он, и теперь уже хмурюсь я.

— Не нужна мне твоя благотворительность, если ты так себя ведешь, Левит.

— Перестань так меня называть!

— А ты перестань быть таким засранцем!

— Я не засранец!

— Засранец, и ты это знаешь.

Мы смотрим друг на друга. Его челюсти стиснуты, ноздри раздуваются, и, могу поспорить, его сердце бешено колотиться. От того, с какой силой он сжимает челюсти, ямочка на его подбородке углубляется. Леви никогда не злится. Раздражается, да. Почти всегда из-за меня. Но чтобы злиться? Никогда. Мой желудок скручивается в узел, и когда я задаю вопрос, он звучит тише, чем мне бы хотелось.

— Что я сделала?

Я вздрагиваю, потому что говорю, как слабачка, поэтому расправляю плечи и пытаюсь сделать лицо менее обеспокоенным.

— Просто скажи мне, черт возьми.

— Тебе нужно кому-нибудь рассказать, — твердо говорит он, повторяя то, что сказал мне сегодня утром.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что меня никто не слышит.

— Заткнись, — шепчу я, но он качает головой.

— Саванна, я серьезно. На этот раз это слишком. Это хуже. Тебе нужно рассказать кому-нибудь, и если не скажешь ты, то скажу я.

Меня пронзает страх, пауками разбегаясь по коже, и я угрожающе сужаю глаза.

— Клянусь богом, Леви, если ты кому-нибудь разболтаешь, я никогда тебя не прощу. Никогда. И больше никогда-никогда с тобой не заговорю. Клянусь.

Между нами повисает тишина, но наши глаза остаются прикованы друг к другу. Когда он, наконец, открывает рот, его голос звучит грустным шепотом.

— Пусть лучше ты никогда больше со мной не заговоришь, потому что будешь злиться, чем из-за того, что будешь мертва.

Я хочу поспорить, но не могу. Он встает и оставляет меня одну за столом прежде, чем я успеваю сказать хоть слово.

Остаток школьного дня я провожу, прячась в туалете, а потом иду домой пешком, а не еду на автобусе, потому что не хочу сейчас видеть Леви.

Он ошибается. Разговор с кем-то о Терри ничего не исправит. Все станет только хуже. Мне нельзя к какой-нибудь чокнутой приемной семейке или в один из тех дерьмовых приютов. Я слышала истории о том, как там мерзко. Уж лучше я просто затаюсь до выпускного.

В любом случае, я получила пинок по собственной ошибке.

Я попалась ему на глаза, когда знала, что он обдолбался и ищет драки. Надо было оставаться в своей комнате. Надо было вылезти в окно и помочиться во дворе. Не следовало оказываться с ним в одной