На твоей орбите - Эшли Шумахер

Тот вечер перед любимым воспоминанием был особенно тяжелым. Я даже не хотел выходить играть. Худшее я мог спрятать под рукавами и заткнутой за пояс рубашкой, но что-то все равно было заметно. На руках и ладонях виднелись ожоги – маленькие, страшные, свежие. Я думал надеть варежки. Думал никуда не ходить, но мне так хотелось увидеть Нову, что я убедил себя, будто мне все равно, увидит она или нет.

А она увидела. Тут же выронила белую улитку и принялась изучать мои руки.

– Зачем? – спросила она.

– Все в порядке, – сказал я ей. – Случайно получилось. Они не болят.

На самом деле они болели. Но мне хотелось поиграть в улиток. Хотелось, чтобы Нова называла меня королем, королем Улиткограда, и клала мне на ладони жучков и моллюсков. Хотелось забыть о боли.

Нова, кажется, понимала. Об ожогах не упоминала, пока мама не позвала ее ужинать.

– Надо идти, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с колен грязь.

– Знаю, – ответил я.

– Можешь поужинать со мной, если хочешь. Мама не будет против.

– Не могу, – сказал я. – Мне нельзя.

Мне никуда было нельзя. Уверен, родители взбесились бы, если бы увидели, что я ухожу играть к забору или кататься на велосипедах. К счастью, пока этого не случилось.

– Хорошо. – Она собралась уходить, но вдруг остановилась и повернулась ко мне. – Сэмми?

– Да?

– Когда я поранюсь, мама целует мои болячки. И мне становится лучше.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.

– Хочешь, я тебя поцелую? – спросила она.

Я, конечно же, видел поцелуи. По телевизору – дома у нас не целовались. Выглядело как-то мерзко. Люди прижимались друг к другу ртами. В рот же еду суют. Или, если давно не было еды и желудок бунтует, оттуда выливается всякое. Зачем вообще соприкасаться ртами?

Но мне не хотелось расстраивать Нову, поэтому я сказал:

– Давай.

Я закрыл глаза и надул губы, как видел в кино.

Все еще с закрытыми глазами я почувствовал, как она оттягивает ткань моего рукава, открывая прячущиеся за ним три сигаретных ожога.

Я смотрел, как она нежно – так нежно, что я почти не ощущал прикосновений ее губ, – целует мою ладонь три раза. По разу за каждый ожог.

– Поцелуи идут туда, куда нужно, – тихо сказала она.

Почему-то мне захотелось плакать. Возможно, потому, что она так боялась мне навредить, что даже не поцеловала сами ожоги. Или потому, что уже и не помнил, когда в последний раз меня касались без намерения сделать больно.

– Помогло, – сказал я. – Спасибо.

– Хорошо. – Нова вновь поднялась на ноги. – Мне надо идти.

В этот раз она не остановилась.

Но в тот вечер, когда я засыпал у себя в кровати, клянусь, рука уже не болела так сильно. Помню, подумал: «У нее волшебные поцелуи». Пускай у меня такая семья, зато подруга волшебная.

Воспоминание растворяется, и я снимаю спортивную куртку и смотрю на руки. Если приглядеться, можно заметить старые следы: белые речушки и ямки на розоватой коже. Давно я к ним не присматривался – зачем тыкать в медведя палкой, если можно обойти его берлогу? Ведь каждый из них – это подтверждение моей жизни «до».

Но еще и напоминание о Нове.

Не думая, я спускаюсь на первый этаж. В спешке заворачиваю на кухню и ударяюсь коленом об открытую дверцу шкафчика.

– Ай, – говорит мама, поднимая голову. – Сынок, ты меня обезглавить хотел? Тогда позволь заметить, что для этого есть более эффективные способы.

– Прости, прости, – говорю я. – Слишком поздно заметил.

Мама передает мне керамическую форму для запекания и встает. Осторожно закрывает шкафчик и смотрит на меня с легкой усмешкой в глазах.

– Полагаю, ты сюда прибежал не просто так?

– Да, – говорю я. – Да, мне нужно передать одной новенькой конспект Лиса по математике, но я забыл, а уроки уже закончились. Может, найти ее адрес на этом вашем родительском портале?

– Зависит от того, зарегистрировались ее родители или нет, – говорит мама. – И адрес указывать не обязательно, так что ее может и не быть. Я проверю, конечно, но почему Лис сам не может передать?

– Он неделю будет оставаться после уроков, – говорю я. По крайней мере, это правда.

– За что на сей раз?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Он пропустил первый урок, чтобы проводить автобус, на котором Лиэнн с оркестром уезжала на соревнования.

– Он их поддержать хотел? Я бы не стала за такое наказывать, даже если он и пропустил урок.

– Да, но, возможно, он пришел туда в одних трусах.

– О господи, – вздыхает мама. – Не говори, что он опять и плакат нарисовал. Все же не так плохо, как с волейбольным?

– Хуже, – говорю я. – На этом он написал: «Не ТРУСЫте и надерите им задницы».

Мама пытается не засмеяться, однако хохот все равно прорывается наружу, правда, похож он больше на кашель.

– Уверена, Лиэнн очень понравилось.

Я пожимаю плечами:

– Она знала, на что идет, когда согласилась с ним встречаться. Кажется, в углу плаката он – очень дерьмово – нарисовал ее кларнет, за что она его и простила, скорее всего.

– Этот юноша в одном шаге от исключения.

– Он в порядке. Компенсирует тем, что постоянно волонтерит и хорошо учится, – говорю я.

Мама все это знает, но у меня в голове горит неоновая вывеска, и я нервничаю и болтаю, что на ум придет.

– Просто старайся сам в это не ввязываться, – предупреждает мама. – Сомневаюсь, что у Лиса будут большие проблемы, но мне не хотелось бы, чтобы ты потерял возможность получить стипендию. Мы с отцом очень тобой гордимся. И не хотим, чтобы мелкое хулиганство испортило тебе жизнь.

Я замираю, а потом пытаюсь сменить тему с футбола обратно на Нову, при этом не выдавая тревоги, от которой колет руки.

– Мам, проверишь адрес новенькой? Ее зовут Нова Эванс.

Она выпрямляется:

– Нова Эванс?

– Ага. Именно так.

– О, – говорит она, вываливая куриные грудки в форму и смазывая их соусом барбекю. – Конечно. Сейчас поставлю блюдо в духовку и проверю, ладно?

Те пять минут, что она режет лук с морковкой, а потом ищет телефон, я раздумываю, не стоит ли отказаться от затеи найти Нову. Что, если новенькая – это не она? Что, если это все-таки она, но меня не помнит? Что, если помнит, но теперь, в более взрослом возрасте, понимает, какая ужасная у меня была жизнь, и не хочет со мной общаться? Или захочет поближе меня узнать и поймет, какая ужасная у меня жизнь сейчас. Что я слишком жалок, чтобы изменить происходящее.

Мама смотрит в телефон и через несколько секунд издает сухой смешок. Я тут же говорю:

– Что? Нашла адрес?

– Конечно нашла. Помнишь старый дом Тиганов? Который отремонтировали и стали сдавать?

В ушах оглушительно стучит сердце. Я сжимаю руки в кулаки. Быть. Того. Не может.

– Дом прямо за нами? – уточняю я. – Этот дом?

Мама кивает. Ее губы растягиваются в кривоватой улыбке, которую я не часто вижу. Кажется, она думает, что я чересчур разволновался. Пытаюсь умерить свой пыл.

– Ага, – подтверждает мама. – Он самый. Похоже, Нова – наша новая соседка. Дай мне часик, и я приготовлю печенье. Отнесешь им в качестве приветственного подарка.

– Не могу, – говорю я, потому что теперь, когда я знаю, что она так близко, я не могу сидеть и ждать. – Нужно отнести ей конспект. Ей надо приготовиться к завтрашней контрольной.

Мама поглядывает то на меня, то на блюдо в духовке. У мамы часто подгорает стряпня. У нее даже вода закипает быстрее.

– Ну, тогда дай им знать, что мы можем помочь, если что-нибудь понадобится. И спроси, что они больше любят: ириски или арахисовое масло?

– Понял, – говорю я в спешке. – Все, побежал.

Я уже почти выхожу на улицу, когда мама кричит:

– Куртку!

– Не нужна! – говорю я.

– Конспект?

Смущенный, я возвращаюсь наверх, хватаю первый попавшийся на глаза листок бумаги и выбегаю из дома.

Глава 4

Нова

Мама работает наверху в своих шумоподавляющих наушниках, поэтому, когда звонят в дверь,