Зеркала - А. Л. Вудс

минуту, потребовав, чтобы я как можно скорее добрался до дома. Борода у меня была аккуратная, не в стиле "встречай родителей", но презентабельная. Чистая. Я согласился на пиджак, но отказался надевать парадные брюки. И Пенелопа, и малыш пошли мне навстречу и согласились на джинсы без дырок и блестящие туфли, согласно королевскому указу ее высочеств.

Просто были битвы, из-за которых не стоило начинать войну.

— Я слышала это, — нараспев произнесла она.

Я вздрогнул. Ее сверхзвуковой слух был на уровне слуха моей матери, и эта женщина никогда ничего не упускала.

— Но я бы не волновалась. Ракель — поклонница краткости.

Я нахмурился. Что, черт возьми, это значило? Как мог человек, работающий в полиграфической отрасли, полагаться на краткость? Они все время говорили; им приходилось. Это был какой-то замысловатый термин, намекающий на то, что Ракель разговаривала только тогда, когда к ней обращаются?

Как ты мог говорить только тогда, когда это было необходимо, если ты писатель?

Она была писателем? Нет, Пенелопа сказала, что она журналистка. Я помолчал, нахмурившись. Это тоже звучало неправильно. Или она была обозревателем?

Я покачал головой, внезапно осознав, что тратил последние несколько драгоценных минут свободы, прежде чем мне пришлось бы напустить на себя вид вежливости, пока мне зачитывал бы акт о беспорядках кто-то, сделанный из того же теста, что и Пенелопа. Интересно, ее подруга тоже принадлежала к социальной элите? Если бы она прикатила на "Мерседесе", в таких же туфлях на красной подошве, которые заставили бы мою младшую сестру ахнуть от восторга, или если бы она была бутылочной блондинкой с хорошим телосложением и лучшей одеждой, какую только можно купить за деньги.

Черт, маленький кусочек леденца для глаз — это именно то, что доктор прописал, чтобы унять пульсирующую боль между бровями.

С другой стороны, я не мог себе представить, чтобы какая-то пресыщенная репортерша/писательница/журналистка/кем-бы-она-там-ни-была-работала на какой-то низкоуровневый, пограничный, несущественный продукт, базирующийся в Итоне, из всех мест. Это местечко было крошечным по сравнению с сорока девятью квадратными милями, из которых состоял Бостон.

Итон, штат Массачусетс, был скромным буколическим спальным районом, расположенным в округе Бристоль и соответствовавшим своему староанглийскому названию. Город тянулся параллельно журчащему ручью, впадавшему в реку Тонтон. Это было столь же забывчиво, сколь и скучно, но недвижимость была дешевой, а дорога туда была достаточно короткой, чтобы я мог доехать из Фолл-Ривер, но слишком далекой, чтобы моя мама могла каждый день отчитывать меня или моих парней.

Мы отложили ее лекции на воскресенье. В конце концов, она выполняла работу Господа, и кому-то нужно было в сотый раз напомнить мне, что я старел, мне нужно остепениться и подарить ей законного внука (к этому я еще вернусь), поскольку Мария, ее первенец, была замужем за своей работой и была так же заинтересована в остепенении, как сидеть на автостраде в пятницу вечером в 6 вечера. Моим двум младшим сестрам нечего было делать, даже если бы они делили кислород с другим парнем.

Игра в ожидание заставляла меня нервничать. Я потянул за концы своей рубашки, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке в этом наряде, неустроенное бурление в животе терзало мои внутренности. Я больше походил на парня в белой футболке от Hanes и рабочих джинсах... А не на то, как Пенелопа называла это, причмокивая своей мятной жвачкой.

О, да. Очень похоже на Уолл-стрит.

— Кроме того, прежде чем ты спросишь, у нее нет парня, — ее тон был необычно деловым, когда она обошла меня сзади, как будто это был только вопрос времени, когда я задал бы этот вопрос.

Она нахмурилась, ее руки легли мне на талию, поправляя рубашку, которую я только что вытащил, чтобы меньше чувствовать себя внутренностями буррито.

— Но ты на сто процентов не в ее вкусе, так что позволь мне избавить тебя от хлопот и сказать, чтобы даже не думал об этом.

Я издал задыхающийся смешок.

— Без проблем, принцесса.

У меня и так было достаточно головной боли прямо сейчас, и мне не нужно было включать в повестку дня траханье с одной из ее подруг. Было бы достаточно, если бы она была милой задницей, но я не собирался встречаться ни с кем из ей подобных. Было около сотни других вещей, которые были бы лучшим вложением моего времени и эмоционального благополучия, это уж точно.

Звук машины на подъездной дорожке заставил ботильоны Пенелопы прогрохотать по фойе, свистящий визг, который был едва уловим для большинства, но скрежещущий в моих гребаных ушах, вырвался из ее горла. Вот почему ей не нужно было беспокоиться о том, что я проявил бы хоть каплю интереса к кому-то из ее друзей. Я представлял себе, что они были ее точной копией или, по крайней мере, пытались бы в какой-то степени подражать ей. Нечеловеческий звук, который она только что издала, все уладил для меня, как удар молотка — дело закрыто.

Как только я смог избавиться от Пенелопы и ее конвоя блестящих идей, она свалила отсюда. Потом я собирался подумать о том, чтобы сделать очень длительный перерыв, может быть, поехать куда — нибудь в теплое место на некоторое время: пальмы, крепкие напитки, океан, песок между пальцами ног, спать до полудня, трахать нескольких баб с низкими ожиданиями — и все такое прочее.

Деревянная входная дверь, которую мы снаружи выкрасили в темно-красный цвет, распахнулась, позволив холодному воздуху циркулировать по фойе и вызвав мурашки на моей коже под рубашкой.

— Привет! — позвала Пенелопа, ее голос внезапно стал на несколько октав выше обычного.

Меня чуть не стошнило.

Женский голос с сильным южнобостонским акцентом рявкнул хриплым смехом, который прозвучал так, словно последние двадцать лет она выкуривала по пачке в день.

— Закрой дверь, ты мешаешь мне.

Пенелопа подчинилась, сияя, как ребенок, которому только что сообщили, что она могла в одиночку съесть целый шоколадный торт. Я усмехнулся, привлекая ее внимание. Она повернула ко мне голову, одарив натянутой улыбкой и глазами, которые кричали: "Веди себя прилично, или я превращу твои яйца в серьги!" все это время она кивком головы подзывала меня к себе, ее серьги-канделябры из бисера пели, покачиваясь в мочках ушей.

Я заколебался, но эта улыбка, казалось, стала немного напряженнее на ее лице — ее тонкие губы изогнулись так, что я понял: если ей снова пришлось бы молча предупреждать меня, то она действительно щеголяла бы не только серьгами из бисера.

Ладно, я понял.

Пенелопа распахнула дверь, как только раздался стук с другой стороны, остановившись только для