Зеркала - А. Л. Вудс

Услышав мое молчание, она изогнула бровь из-за камеры, которая находилась на уровне глаз.

— Он говорит? — спросила она сардоническим тоном, опуская камеру, чтобы посмотреть на Пенелопу.

— Иногда. Мы все еще работаем над тем, чтобы помочь ему составлять законченные предложения.

Фырканье, вырвавшееся из горла Ракель, было нелестным. Мое тело ощетинилось, жар пополз вверх по шее. Не я был тем, кто вызвал у нее юмористический отклик, я просто был причиной — объектом для шуток.

— Деньги, — выпалил я, и это единственное существительное вытянуло воздух из комнаты, отрезвляя всех в ней.

Если бы Хемингуэй хотела историю, она бы ее получила.

Ракель наклонила голову в мою сторону, на ее лице расцвело враждебное выражение, как будто мой ответ впечатлил ее не больше, чем меня самого, — но это была правда.

Когда рак преждевременно оторвал моего отца от семьи, мне пришлось действовать быстро. Несмотря на успех его истории с португальско-американской иммиграцией и на то, как хорошо у него, казалось, шли дела, все было не так, как казалось. Все это рухнуло, как гребаный карточный домик, когда мы поняли, что жизнь, которую мы вели, была огромной гребаной ложью.

Люди — интересные существа, когда мы вынуждены действовать в отчаянии — мы шли на жертвы ценой собственной гибели. Я отказался от всего, чтобы обеспечить выживание моей семьи: чтобы на столе была еда, в доме было тепло, чтобы поддерживать карьерные амбиции моей старшей сестры, чтобы она могла закончить юридическую школу, чтобы мои младшие сестры никогда ни в чем не нуждались — деньги были целью, названием игры. Их приобретение было бы тем, что могло бы все исправить. Я пожертвовал, чтобы им не пришлось этого делать, быстро принял трудный выбор, чтобы не создавать еще больше беспорядков в тот момент нашей жизни, когда все было хрупким, как нагретое стекло. Вот кем я был. Вот кем меня воспитывали.

Боритесь. Сражайтесь. Выживайте.

Лицо Ракель ничего не выражало, когда она направила камеру в мою сторону, ее палец нащупал затвор, вызвав вспышку света в моем направлении, которая осветила комнату.

— Я не часть дома, — прорычал я, игнорируя требования моего тела прихорашиваться под натиском ее объектива.

— Ты прав, — категорично согласилась она, регулируя кольцо увеличения, прежде чем сделать еще один снимок. — Это часть тебя.

Ослепляющие белые точки заволокли мое зрение, когда вспышка снова погасла, ее слова запечатлелись в моем мозгу. Было что-то глубокое в этом заявлении, в проницательности ее наблюдения, в отсутствии запинок в ее интонации, как будто она никогда в жизни ни в чем не была так уверена, несмотря на то, что я сказал ей не менее двадцати слов.

— Кухня? — спросила она, не дожидаясь моего ответа.

Мое сердце бешено заколотилось, когда мой взгляд наткнулся на единственную комнату в доме, которую я любил ненавидеть больше всего.

— Сюда, — проворковала Пенелопа.

Я слышал улыбку в ее голосе, хотя и не видел ее лица. Она наслаждалась каждой минутой этого. Шаги Ракель были проворны по твердой древесине, пока она направлялась на кухню. Несмотря на мое нежелание заходить в сердце дома, мое тело последовало за ней, как ребенок за звездой, пронесшейся по чернильному ночному небу.

Столешницы на кухне из черного кварца с переплетением кремовых завитков. Дубовые шкафы были выкрашены в белый цвет макадамии с гладкими черными ручками. Пенелопа настаивала, что потенциальные покупатели сошли бы с ума из-за раковины на ферме, и когда Ракель одобрительно замурлыкала, я понял почему.

Я также знал, что отдал бы все на свете, чтобы снова услышать этот звук, срывающийся с ее губ, но при совершенно других обстоятельствах. Она пронеслась мимо меня, ее пальцы пробежались по краю раковины из нержавеющей стали.

— Я вернусь, — сказала Пенелопа, сжимая плечи своей подруги и одновременно глядя на меня, как будто у нее было полное намерение покончить со мной как можно скорее.

Что еще было нового?

Ракель осторожно прошлась по кухне, остановившись только для того, чтобы выглянуть из кухонного окна во двор.

— У Пенелопы хороший вкус, — пробормотала она, и легкая улыбка заиграла на ее губах.

Мне понравилась ее улыбка, задумчивость в ее облике, медленное и ленивое разваливание, как у кошки, потягивающейся после сна. Она улыбнулась так, как не улыбалось большинство людей: намеренно, а не просто для того, чтобы что-то сделать со своим лицом.

Если бы я просто сосредоточился на ее улыбке, это отвлекло бы меня от того, насколько чертовски неуютно я себя чувствовал, находясь здесь. Я засунул руки обратно в карманы пиджака, наблюдая, как она ходила по кухне, ее пальцы задевали каждую поверхность, как будто она не могла поверить в роскошь этого пространства, останавливаясь то тут, то там, чтобы сделать снимок.

— Теперь вы готовы должным образом ответить на мой вопрос?

Она опустила камеру, ее пальцы теперь сжимали кольцо фокусировки. У нее были такие сияющие глаза, которые тлели в тебе, как пламя, чем дольше они оценивали тебя.

Я вызывающе вздернул подбородок, мой взгляд сузился.

— О чем был твой вопрос?

Я прекрасно запомнил ее вопрос, но я бы все отдал за то, чтобы она продолжала говорить в тот момент.

Она прикусила полную нижнюю губу, демонстрируя верхний ряд зубов, которые были на удивление прямыми, за исключением клыка, который, казалось, слегка выступал над соседним с ним резцом. Они были несовершенны, безобидный изъян, который ничего не значил для меня с точки зрения уменьшения гравитационного притяжения, которое я чувствовал, притягивая меня к ней, как отрицательный и положительный концы магнита, электрический заряд, требующий, чтобы я разорвал дистанцию между нами. Я застыл как вкопанный, наблюдая, как ее щеки зарумянились, когда она поняла, что я пристально смотрел. Ракель высвободила свою губу из захвата и продолжила щелкать фотографиями, румянец с ее кожи спал по мере того, как она занималась собой.

Мне было интересно, о чем она подумала прямо сейчас... То ли это я тонул в муках своего влечения, то ли она тоже это чувствовала. То необъяснимое притяжение, которое поглощало каждую мысль и контролировало каждый вздох.

— Почему вы решили, что хотите восстановить дома? — ее голос был жестким, как будто она решила, что я разозлил ее, уставившись на нее сверху вниз несколько минут назад.

Она повернулась на каблуках в мою сторону, запрокинув подбородок к потолку, обнажая длинную кремовую шею, в то время как ее глаза изучали лепнину, обрамлявшую края, и подсвечники над нами.