Ленинградцы - Владарг Дельсат

Санкт-Петербург: Военно-медицинская

Нам дают хлеб. Он серый, непривычный, но всё равно я беру себя в руки и сначала кормлю Алёнку. Маленькими, микроскопическими кусочками кормлю её, хотя нам бы сейчас не хлеба, а бульончика прозрачного, но пока есть хотя бы хлеб, я даю кусочек за кусочком своей доченьке. В дверях застыла упитанная, как все здесь, медицинская сестра, на которую я только оглядываюсь.

Наши кровати стоят рядом, потому что в одну не положено по инструкции, но Алёнка просто не может без папы. Как-то это понимают коллеги, хотя чего здесь не понять-то… Моя маленькая послушно ест, привычно беря из моих рук хлеб. Я знаю — много нельзя, поэтому просто прячу под подушку остаток, взяв себе совсем немного. Доченька сосёт оторванный кусочек корочки, а я, жёстко взяв себя в руки, питаюсь, и кажется мне, что даже время застывает в эти минуты. Медсестра у дверей только всхлипывает.

— Что у нас тут? — интересуется мужской голос от дверей. — Нефёдова позовите, — спустя некоторое время просит он.

Я не вижу вошедшего — мои глаза закрыты, я продлеваю удовольствие от поедания совсем маленького кусочка хлеба. Я не вижу, что делают коллеги, но чувствую судорожно схватившую меня за руку доченьку. Я каким-то образом чувствую, что мы в безопасности, хоть и привычно чутко прислушиваюсь к метроному, но его просто нет.

— Детям дайте лёгкий суп, — командует странно знакомый голос. — Кормить часто, но понемногу. Сестра! Записывайте! Диета ограниченная, легко усваиваемая, механически и химически щадящая, главным образом жидкая и полужидкая, кормить шесть и более раз в день, понемногу

1

Это понятно?

— Да, Григорий Александрович, — соглашается с ним женский голос. — А по составу?

— Пока мы не знаем, как они переносят жиры, нельзя ими перегружать организм, — сообщает коллега каким-то очень знакомым голосом. — Поэтому на килограмм массы пациента белков грамм-полтора, жиров не более полутора граммов, углеводов десять граммов. И много-много витаминов. Ну и следить за сердцем, отёками, диурезом… Ежедневно вести дневник! Надеюсь, милиция расскажет нам, как это стало возможно…

— Да, доктор, — сообщает медсестра, явно записав абсолютно правильные назначения, а я открываю глаза. — Вы очень похожи, — добавляет она.

Передо мной стоит врач, удивительно похожий на Сашку, брата моего погибшего. Он подходит ближе, берёт стул и усаживается рядом с кроватью. Наверное, нужно осмотреть пациента, но он не шевелится, давая мне закончить процесс питания. Я не могу понять, какие эмоции коллега вкладывает в свой взгляд.

— Папочка, а это доктор? — интересуется безо всяких эмоций доченька, но я слышу в её голосе интерес.

— Да, Алёнка, это доктор, — отвечаю я ей. — Он нам будет помогать вылечиться и снова бегать и прыгать, ведь у тебя опять есть ножки.

— Это, конечно, невозможно, — вздыхает он. — Меня утащат к психиатру, если я даже выскажу эту идею, но ты очень похож на папины детские фотографии, Гриша Нефёдов.

— Ты понял, — киваю я.

— Это должно быть сказкой, — качает он головой. — Ты был же взрослым, но вдруг появляешься полвека спустя, мальчишкой, несмотря даже на то, что твоя Алёнка с тобой.

— Нужно проверить, как у неё с ногами, — комментирую я. — Что-то я сомневаюсь в наличии высшего медицинского образования у Смерти, несмотря даже на статус.

— Да… сказка… — хмыкает коллега, судя по всему, мой племянник.

— Но подожди, — останавливаю я его. — На Сашку же похоронка пришла?

Хотя я знаю, как это случилось — просто ошибка, бывало и такое. А брат, получается, выжил, назвал сына Гришей, обо мне узнавал. Хорошо, что он выжил. А тёзка мой начинает рассказывать мне, как жил мой брат, как живут они сейчас. Я иногда прерываю его, уточняя, но мне понятно — это мой племянник, Сашкин сын. Возможно, это и есть то самое везение, о котором говорила Смерть, кто знает.

— Я всё о тебе знаю, всё, что удалось выяснить, — говорит мне мой племянник. — Ты пока отдыхай, я схожу по делам.

— Распорядись, чтобы с Алёнкой не разлучали, — прошу я его. — Ну и предупреди об эмоциях.

— Мы не звери, — вздыхает он. — Лежи, отдыхай, я прикажу, чтобы тебе историю медицины принесли.

После чего Гришка уходит, а я лежу, успокаивая Алёнку, и думаю. Получается, здесь прошло полвека. За это время должно было прийти всеобщее счастье, раз мы победили, а раз говорим по-русски, то точно победили. Как так вышло, что люди вокруг озверели, и почему флаги царские? Мне это ещё предстоит узнать, но сейчас хорошо, что эмоций нет, потому что задумываться о том, смогу ли я жить в таком мире, мне совсем не хочется.

— Попробуй поспать, — советую я доченьке. Она кивает, закрывая глаза, я же привычно осматриваюсь, пытаясь угадать предназначение тех приборов, которых не знаю.

Долго поспать Алёнке, впрочем, не дают — приносят суп. Жидкий, прозрачный, содержащий всё то, что необходимо. Я киваю, садясь на кровати, а медсестра, на этот раз очень пожилая, ставит поднос на столик. Она внимательно смотрит на нас обоих, чему-то едва заметно очень по-доброму улыбаясь.

— Ну что же, деточки, сейчас поснедаем, — очень знакомо произносит она. — Сами-то сможете ли?

— Я Алёнку покормлю, — привычно сообщаю я. — Вам она может не поверить.

— Ты её… — она делает паузу, но смотрит не на меня, а дочка моя подтягивается на руках, чтобы кормить её было удобнее.

— Папа, я готова, — так же обыденно сообщает она мне, начисто игнорируя другой персонал.

— Папа, значит… — вздыхает медсестра. — Действительно, может и не поверить. Ну, корми тогда.

Она будто отлично понимает, что происходит, при этом не пытается ни прикрикнуть, ни забрать ложку. А я, привычно контролируя и уговаривая, кормлю доченьку, также привычно рассказывая ей сказку о том, какая жизнь пойдёт после войны. Как будет у нас много хлеба с маслом, а специально для Алёнки — целый бидон тёплого молока. Я говорю об этом и вижу, как молча плачет очень пожилая медицинская сестра, хотя ничего особенного я не рассказываю.

— Жалко, что мы до Победы не дожили, — тихо говорит мне Алёнка. — Но ведь главное, что она была, правильно?

Женщина резко поднимается и уходит, как будто что-то вспомнив, а я понимаю: нам можно рассказывать что угодно, но мы всё равно остаёмся там — на улицах Ленинграда, и это,