Изменяю по средам - Алена Левински

Улочки были узкие, кривые и безлюдные. Дома жались друг к другу тонкими многоэтажными телами и нависали над мощеной дорогой, меланхолично взирая на нас. Антон, почесав голову под вязаной шапкой, включил камеру:

– Мы находимся в городке Тюбингене, известном своим университетом. Здесь жили Гегель и Шиллер и бывали почти все известные немецкие литераторы и гуманисты, – комментировал съемку Антон. – А это моя семья…

О, кажется, лед тронулся! Он сказал семья, значит, еще мысленно не развелся со мной.

– Это мой сын Григорий, – продолжал Антон неспешно, снимая прыгающего вокруг дерева Гришку. – А это… – Муж перевел камеру на меня: – Это… нда… это моя жена Маша.

Я скромно улыбнулась в черный глаз видеокамеры. Гришка выглянул из-за дерева и скорчил рожицу.

– Дим, ну скоро ратушная площадь? – тяжело дыша, спросила Катюха, сложив руки под животом. – Силы покидают меня….

Подъем, даже минимальный, уже давался ей с трудом.

– Скоро, Катенька, – отозвался Димка, направляясь к ближайшему дому. – У ратуши замечательный ресторанчик, там и пообедаем.

Огромное дерево с раскидистыми ветвями и толстым стволом, который отчего-то шелушился, как сухая кожа под носом после насморка, даже не сбросило листву. В доме напротив в открытом настежь окне под самым потолком трепещут на веревке серые исподние штаны. Вдалеке над ребристыми крышами виднеется готический шпиль.

– А здесь, между прочим… гуманировал великий… Меланхотон, – перевел Димка надпись на табличке у маленькой темной двери. – Меланхолик был, видимо.

– А портки тоже его? – поинтересовалась я, показывая на окно.

Не спеша кружился пушистый легкий снежок. Между домами втиснулись кривые ступеньки, дальше крутая лестница с железными углами, узкая настолько, что пройти может лишь один человек, почти вплотную к стенам. Антону приходится идти боком. Катюха мрачно замечает:

– Хорошее место, красивое… Поднимусь по лестнице и рожу на верхней ступеньке.

Слева дом туго обвит коричневой лозой. Кажется, что это и не лоза вовсе, а фантастическая злобная тварь вылезла из-под земли, пробравшись между камнями, и задушила в смертельных объятьях человеческое жилище.

– Кать, это что? Хмель? – спрашиваю я, заворожено рассматривая диковинное плетение.

– Это… погибель моя… – громко дышит Катька, поднимаясь впереди. – Лучше бы я осталась дома…

– Нет, это виноград! – радостно кричит Димка уже откуда-то сверху. Ему так приятно наблюдать за восхищенными лицами гостей, что он даже забывает утешить Катерину.

Справа дворик-колодец, обрывом уходящий вниз так, что смотреть боязно – дыхание перехватывает. На узком балкончике с внешней стороны прибито бордовое колесо от телеги – для красоты. А рядом в серой напольной вазе в форме раскрывшегося бутона нежно-розовые венчики неизвестного цветка, приветливо повернувшегося к нам… И ведь цветет же под снегом!

Бросить бы все… Все-все! И поселиться в такой квартирке, под небом Тюбингена на месяц-другой. Никуда не торопиться, ничего не быть обязанной сделать, не волноваться и не мечтать. Вставала бы я рано, ложилась тоже, телевизор бы не заводила, зато приобрела бы старенький радиоприемник и плетеное кресло на балкон. Каждое утро ходила бы в булочную за углом за свежими булками с тертым орехом и, взяв чашку кофе, молча смотрела бы на прохожих за стеклянной стеной. Может быть, даже начала бы пить молоко, которое на дух не выношу.

– Маш, ты что застыла? – услышала я голос Катьки.

Друзья-товарищи стояли на верхней площадке, как группа туристов на экскурсии, и выжидающе смотрели на меня.

Звонко и весело забили часы на ратуше. Закачалась елка с разноцветными шарами, достающая верхушкой до часов. В окнах соседнего дома – кружевные занавески в ряд, внизу – плотный строй велосипедов, припаркованных на специально отведенном для этого пятачке. Напротив – ресторанная вывеска с витиеватой надписью и сосиской лапками кверху.