Сердце для невидимки - Светлана Лубенец

Димка сорвался с места и через несколько минут плюхнул на стол перед Инной пухлый, затрепанный томик стихов.

– Вот, гляди! – и он ткнул пальцем в портрет молодой женщины с тяжелой челкой до бровей и с носом, действительно имеющим вполне приличную горбинку.

– Ну и что? – не сдавалась Инна. – Вовсе не значит, что это красиво!

– Что бы ты понимала! Ее, между прочим, сам Модильяни рисовал! А он кого попало рисовать бы не стал.

– А кто такой Модильяни? – осторожно спросила Инна.

– Модильяни-то? Художник! Не веришь? Пожалуйста! Открываем страницу пятьдесят четыре – она вчера еще была вырвана почти с мясом, но я подклеил, – и что мы видим? Видим портрет. Теперь читаем подпись под ним: «Амедео Модильяни. Анна Ахматова». Вот!

Инна вгляделась в портрет полулежащей женщины, выполненный тонкими, круглящимися линиями. Да, пожалуй, нос у нее тоже… так себе… Но портрет с нее действительно нарисован, и не каким-нибудь Иваном Петровичем Сидоровым, а человеком с потрясающим именем – Амедео Модильяни.

Иннин комплекс по поводу носа рухнул, и она тут же решила прояснить вопрос с цветом глаз:

– Жаль, что портрет черно-белый. Не видно, какого цвета у нее глаза.

– А какая разница? – опять очень удивился Димка.

– Как это какая? Ты только глянь на цвет моих глаз! Это же просто непристойность какая-то, а не цвет.

– Да ну… – не согласился Агеев и заглянул в самую глубину Инниных глаз. У Самсоновой при этом мороз пробежал по коже, а Димка, пожав плечами, сказал: – Цвет как цвет… Зеленоватый… Что глупости придумываешь?

Инна почувствовала, что внутри нее от удовольствия распускается что-то вроде цветка. Жаль, что Димка не мог его видеть. Хотя, может, чего и заметил, когда глядел в ее глаза, в самую Иннину суть.

Она благодарно улыбнулась, Агеев тоже улыбнулся в ответ, смущенно и как-то вопросительно. Инне вдруг резко расхотелось клеить учебники. Она, скривясь, посмотрела на ленточки нарезанного скотча.

– Знаешь что… – без слов поняв ее, Димка безжалостно сгреб рукой эти ленточки, и они молниеносно и навсегда склеились в его руках. – Брось-ка ты эти учебники! Они все равно никогда не кончаются. Две штуки сегодня подклеишь, а завтра Витек Чересседельников из 6 «А» еще штук десять порвет.

– И что ты предлагаешь? – опять-таки очень осторожно, чтобы раньше времени не обрадоваться, спросила Инна.

– Предлагаю пойти погулять. С мамашей я сейчас договорюсь.

Димка исчез, а Инна Самсонова с носом Анны Ахматовой и с нормальными зеленоватыми глазами оставалась сидеть ни жива ни мертва. А что, если та записка, подписанная инициалом «А.», все-таки была не Дане, а именно ей? И, может быть, ее написал Агеев, которого она сразу глупо отбросила по причине вражды, каковой, как оказалось, и не было?

Агеев вернулся уже со своим рюкзаком на плече и весело поманил Инну за собой.

А потом они гуляли. Димка болтал всякую чепуху, и у Инны в конце концов разболелись челюсти от смеха.

– Хватит, Димка, – взмолилась она. – Не могу больше смеяться. Давай по домам! Столько уроков задали, да еще платье для нашего конкурса надо раскроить. Времени немного осталось. – Она вспомнила изуродованный материал Язневич и добавила: – Знаешь, я думаю, что Данке все-таки девчонки мстят, а не сказочный Железный Дровосек.

– За что?

– За то, что вы все в нее влюблены. Как будто в других девочках ничего хорошего нет!

– Я, например, в нее не влюблен, – смутившись, сказал Димка.

– Рассказывай кому-нибудь другому! – скороговоркой пробормотала Инна, которой очень хотелось, чтобы его слова оказались правдой. Она посмотрела ему в глаза и вдруг решилась на отчаянный шаг. Она достала из джинсов записку, которую все время носила с собой, и сунула Агееву под нос. – Скажешь, не ты писал… Данке?

Димка взял уже затершийся в Иннином кармане листок бумаги, прочитал текст и покачал головой:

– Моя фамилия, конечно, на «А», но я этого не писал.

Инна обрадовалась и разочаровалась одновременно. Было бы в сто раз лучше, если бы он сказал что-нибудь другое. Например, так: «Это я писал. Но не Данке, а тебе».