Идеальные незнакомцы - Джей Ти Джессинжер

Первый день осени.

День, когда я должна была вернуться в Нью-Йорк после летних каникул в Париже.

Меня окружает белый свет, который становится все ярче и ярче, пока я не слепну. Я больше не вижу, но все еще чувствую, как моя кровь горячо пульсирует по венам, и все еще слышу странный, раздражающий механический шум, хотя он быстро заглушается чем-то гораздо более громким.

Высокий, дрожащий звук моего крика.

Глава 29

— Но если ты спросишь меня, детка, он был очень грустным человеком. Вся эта одержимость войной и смертью? Блядь. И не заставляй меня начинать про всю эту корриду. Это просто токсичная маскулинность. Можешь оставить себе своего любимого Эрнеста Хемингуэя, я остановлюсь на Николасе Спарксе. По крайней мере, он знает, как писать счастливые концовки.

Одетая в красивое летнее платье в цветочек, ее темные волосы собраны в низкий пучок у основания шеи, Келли закрывает книгу в руке и вздыхает.

Она сидит напротив меня на неудобном металлическом стуле. В комнате холодно, бело и резко пахнет антисептиком. Дверь в комнату открыта. В коридоре лысый мужчина, одетый в накрахмаленную белую униформу, толкает механический буфер по желтому линолеумному полу.

Звук, который он издает, громкий и раздражающий.

— Так или иначе, мне надо идти. Я вернусь завтра, в то же время, что и обычно. Надеюсь, мы справимся с этой историей, и я смогу прочитать тебе что-нибудь повеселее. — А сама себе под нос говорит: — Проклятые некрологи были бы веселее.

Потянувшись к объемной полосатой сумке на маленьком пластиковом столике рядом со стулом, Келли кладет туда книгу.

Я замечаю название - По ком звонит колокол - и издаю небольшой грустный звук.

Подняв голову, Келли смотрит на меня своими карими глазами с длинными ресницами. Глаза быстро становятся огромными от неверия.

Хриплым, тонким, как тростинка, голосом, который звучит так, будто им давно не пользовались, я шепчу: — Я - это ты, а ты - это я, и все одно - это другое. А теперь почувствуй. У тебя нет другого сердца, кроме моего.

Я начинаю рыдать. Глубокие, раздирающие грудь рыдания, которые невозможно остановить.

Келли вскакивает на ноги, истошно крича: — Доктор! Помогите! Медсестра, кто-нибудь, сюда! — Она бросается к двери, хватает санитара в коридоре за руку и дрожащим пальцем указывает на меня. — Нам нужна помощь, немедленно! — кричит она в его испуганное лицо.

На моих коленях лежит одеяло, которое, как я знаю, связала для меня Эстель. Я смотрю на свои руки, тонкие и белые, скрученные поверх одеяла в уродливые, изогнутые формы. Искаженные формы, похожие на когти.

Я пытаюсь пошевелить ногами, но не могу.

А стул, на котором я сижу, имеет большие резиновые колеса с обеих сторон.

Сквозь рыдания я снова начинаю кричать.

***

Лекарство, которое мне вводят через укол в руку, действует быстро. Высокая афроамериканская медсестра, которая делает мне укол, разговаривает со мной ласковыми тонами, нежно поглаживая мои влажные волосы со лба и обещая, что все будет хорошо, когда комната начинает вращаться, а затем темнеет.

— Ты в безопасности, дорогая, — шепчет он. — Не волнуйся, ты здесь в безопасности.

Когда я просыпаюсь через некоторое время, моя комната полна людей в белых медицинских халатах. Все они смотрят на меня, затаив дыхание и с повышенным ожиданием, как будто я вернулась с того света.

Что, очевидно, так и есть.

— Оливия, — говорит один из них. — Привет. Как ты себя чувствуешь?

Он невысокий, пожилой и, кажется, главный. Его бабочка слегка сдвинута. У него отчетливый французский акцент.

— Дайте угадаю, — глухо говорю я. — Вы - Эдмонд.

Его улыбка выглядит довольной. Видимо, я хорошо угадываю.

— Да, я доктор Шевалье! Очень хорошо. Очень хорошо.

Все кивают и перешептываются, как это действительно хорошо.

Я думаю, что меня сейчас стошнит. Я хочу прикрыть рот рукой, но не могу. Желание сделать это и эффект, который это должно иметь, разобщены.

— Почему я не могу пошевелить руками или ногами?

Это заставляет всех замолчать на добрые тридцать секунд. Эдмонд делает знак, чтобы остальные вышли, что они и делают, перешептываясь между собой. Когда комната опустела, Эдмонд подходит к моей кровати — очевидно, меня переложили на кровать, когда я была без сознания, — и кладет руку на металлическое ограждение возле нее.

— Нам не обязательно говорить сейчас, Оливия. Почему бы тебе не отдохнуть немного? Мы можем поговорить позже.

Я смотрю на него, желая, чтобы его голова взорвалась. — Не надо мне, блядь, снисходительного отношения, Эдмонд. Я не в настроении, чтобы со мной обращались как с ребенком.

Если он обижен или удивлен моими словами, он не показывает этого. Он просто смотрит на меня с отцовской заботой, его хлопковый медицинский халат такой белый, что почти ослепляет.

Когда он спрашивает: — Можешь сказать, где ты находишься? — Я понимаю, что это проверка. Он волнуется, что я слишком хрупкая, чтобы разобраться с причиной моей парализованности.

— Все признаки указывают на Психиатрический центр Рокленд в Оранжбурге, штат Нью-Йорк.

Он делает паузу, чтобы оценить выражение моего лица. Что бы он там ни нашел, это должно его удовлетворить, потому что он улыбается. — Правильно. И ты знаешь, почему ты здесь?

Я ищу в памяти. В лучшем случае это нечетко. — Потому что... мне плохо?

Еще одна пауза, чтобы изучить мое лицо. Затем, с французским акцентом, который мягко перетекает в слова, он говорит: — У тебя были некоторые проблемы с психическим здоровьем, с которыми мы тебе помогаем.

Чувствуя, что мне снова плохо, я закрываю глаза. — У меня был психический срыв.

— Единичный, изолированный эпизод кататонического психоза, — отвечает он успокаивающим тоном. Как будто все не так уж и плохо, ведь это случилось лишь раз. — Ты с нами уже некоторое время.

— Как долго?

— Три месяца.

С начала лета. Я никогда не была в Париже. Эта поездка была только в моей голове.

Боль, которая образуется вокруг моего сердца, такая огромная, что я не могу дышать от ее жжения.

Джеймс.

Я хочу убить себя, но без рабочих рук и ног я сомневаюсь, что это будет возможно.

— Твой муж приедет к тебе сегодня вечером.

Мои глаза открываются. Я с ужасом смотрю на Эдмонда. — Муж?

Он осторожно отвечает: — Да. Кристофер. Ты помнишь его?

Боже мой. Я все