Брусничное солнце - Лизавета Мягчило

Живо представленная картина заставила смеяться и ее.

— И как оттянул?

— Дык вместе с куском задницы в зубах. Я потом по дороге в него и выплюнула. — Отсмеявшись, Авдотья бессовестно почесала маленький аккуратный нос о коленку Варвары, глянула на нее настороженно, заискивающе, — не презираешь меня? Живого человека скалечила.

— Та Авдотья, которую я знала, никогда не навредила бы безвинному. Правда заслужил?

На несколько мгновений упыриха затихла, опустила взгляд. А в голос что стекла насыпали — ломкий и трескучий, совсем непохожий на девичий. Ноты то стремятся сорваться в плач, то выравниваются неестественно сухим рядом.

— Я ведь каждую ночь в избе коротала. Не было много времени у мамки на сборы — меня схоронили и в путь. Шаль свою позабыла, подушку… Я сама для нее кур щипала, сама шила. И знаешь, Варвара, там все ее запахом напитано. Она все чаще при поместье вашем ночи коротала, домой раз в седмицу возвращалась, а все равно каждый уголок ею пахнет. Я в этом спасение свое нашла, утешение. А этот… — Вновь скакнули ноты, опустились вниз змеиным шипением. — Как вражина, тать ночной… Через окно да рыскать. Затоптал мамину шаль, перевернул прялку, сломал веретено. У самого рожа шире масленицы, а он на горе других пировать повадился, на чужое рот разинул. Примеривался к новой избушке, все негодное в печь пихал. Люльку, в которой я своими рученьками Евсея качала, из хаты в свиной навоз вышвырнул. Не суди меня, любой бы не сдержался, я бы в горло вцепилась, да Остап меня ухватом по лицу встретить успел.

— Не сужу. — Отвечала Варвара искренне, по праву подруга злилась, изба та никому не была назначена и до сих пор за матушкой Авдотьи числилась. Стараясь развеять тяжелые думы, Глинка снова взялась за перо, дразняще повертела его у самого носа бывшей служки, заставляя ту забавно сморщиться. — Не умрет же?

— Да что ему станется? И не такие раны наш староста прижигал, подумаешь, каленым прутом пройдется и пойдет, перед кем ему на старости лет огузком вертеть-то?

Рассеянно махнув рукой, она все внимание свое обратила на письмо. И начала диктовать. Тихо, часто прерываясь, чтоб раздраженно растереть нос (будь человеком, на его кончике налился бы синяк, а кожа вокруг покраснела).

Они закончили через два часа. За четверть — написали письмо, остальное время Авдотья силилась его переписать своей рукой. А Варвара тянула шею, выглядывая в приоткрытый дверной проем — Яков, должно быть, уже совсем околел и скоро придет ругаться на них.

Когда подруга протянула бережно свернутый листок, барыня нашла в себе силы лишь кинуть, спрятать его за пояс потрепанной юбки и бережно прижать, чтоб не потерялся по дороге. Выходить провожать ее Авдотья не стала — так и замерла на коленях у лавки, где переписывала письмо. Невидящий взгляд уперся в стену, а сомкнутые в замок пальцы подрагивали.

Яков нашелся на широком трухлявом пне за землянкой. Под ноги себе он легким движением кисти бросал нож, а затем тот сам плыл обратно в его руки. Нехитрая забава продолжалась, пока Варвара не остановилась рядом, тронула острое плечо:

— Я готова.

Спина напряглась, замешкавшись, колдун вновь бездумно отправил свое оружие в полет, на этот раз не поздоровилось растущему под березой мухомору — шляпка разрезалась надвое и грустно упала наземь, оторвавшись от ножки.

— Это тяжело, терять близких. Как бы там ни было, эта рыжая неясыть их потеряла… Голосила?

— Нет. Держалась. Тяжело жалеть себя, когда пытаешься делать то, что в жизни не делал. Она очень старалась, выводила каждую букву, чтоб проще в городе было разобрать.

— Давай сюда. — Не глядя, он протянул к Варваре расслабленную ладонь, почуяв ее замешательство, бархатно засмеялся. — Сберегу. На тебе не будет одежды или рук, чтоб его с собой унести.

Страх лизнул глотку, заставил вспотеть ладони. Будто спасаясь от сказанного, Варя прижала ладони к животу, ощущая, как под ними захрустела бумага.

— Я не буду голая по другим губерниям расхаживать. Да и по деревне на подобное бесстыдство не решилась бы.

И тогда Яков повернулся к ней, открыто захохотал, насмешливо щуря свои черные глаза. Видно, страх барыни его позабавил. Не пытаясь договориться, он нагло дернул ее к себе за край пояса, попытался его оттянуть, встречая вялое напряженное сопротивление. Спорить было бесполезно, не зря его Авдотья бесом прозвала — наглый, нахрапистый и не терпящий пререкательств. Возможно, Варвара бы прикрыла глаза и не стала натягивать связь, если бы Авдотья решилась откусить нахалу кончик длинного носа.

— Да я морок наведу, никто на твою наготу и не взглянет, а как одежку купим, сразу и оденешься, чтоб не зябла. Обратно проще будет, с возвращением так не станем торопиться, сумеем и вещи забрать.

— Погоди, убери свою руки, настоятельно прошу, Яков! — Варя попыталась вывернуться, когда колдун резко дернул ее на себя, почти уткнувшись носом и лбом в живот, оттянул пояс и попытался дернуть вниз юбку. — Я серьги не взяла, нечем платить, погоди! В землянку вернусь, мне голой будет холодно!

— Так я все взял, у меня умений побольше будет, вместе с письмом донесу. — Вытянув письмо, он мигом потерял интерес к ее юбке, потянулся к странной маленькой сумке, складывая записку еще дважды, чтобы умостить внутрь. А Варвара так и стояла между его широко разведенных ног, глядя снизу вверх за ловкой работой рук. Сердце билось где-то на кончике языка — испуганно и стыдливо.

Но стоило бесстыжему поднять искрящиеся весельем глаза, стоило открыть похабный рот и заговорить, ее сдуло ветром от проклятого пня.

— Хочешь, чтобы я не останавливался? Могу помочь раздеться дальше. Ты ведь об этом сейчас подумала?

Кровь прилила к лицу, заалели неприглядными пятнами шея и уши. Варя прижала ладони к лицу и зло прищурилась.

— Охотно верю, что ты на такое горазд. Благодарю, но с одеждой я справлюсь сама.

Поднимаясь с пня, Яков тяжело вздохнул, видно было, что проклятый едва сдерживает улыбку, играется. А сделать ничего она не могла.

— Очень жаль.

И этот ответ, сказанный так легко и мягко, почти нежно, пустил по загривку горячую волну, глупое сердце замерло и до одури ощутимо ударилось об ребра, кровь плотнее прилила к лицу, стало тяжело дышать.

Потому что Варвара помнила, какие бесстыдные мысли ее посещали, когда поутру колдун выходил на улицу, оборачивая на себя ведро чистой воды. Помнила, как собственный взгляд тянуло к каплям и ручейкам, сбегающим по покрытой мурашками груди и подтянутому