Развод. Пусть горят мосты - Стася Бестужева

— Будет, — уверенно говорит Максим. — И музыкальная школа для Ники, и хорошие врачи в клинике, и парки для прогулок. Все будет хорошо, Лена. Лучше, чем мы можем себе представить.

Еду домой с ощущением, что закрылась не только судебная папка, но и целая эпоха жизни. Эпоха зависимости от чужого мнения, от чужих решений, от чужой лжи. Теперь я сама строю свою судьбу, сама выбираю, с кем делить будущее.

Дома меня встречают дети и мама. Ника внимательно смотрит на мое лицо, пытаясь понять результат по выражению.

— Ну что? — не выдерживает она. — Как прошло?

— Мы свободны, — говорю просто. — Официально. Теперь мы можем планировать переезд в Петербург не оглядываясь ни на кого.

Даниил подбегает, обнимает меня за пояс:

— А папа не будет больше забирать нас жить к себе?

— Не будет, солнышко. Теперь мы живем вместе всегда. А с папой будете видеться, когда сами захотите.

Мама накрывает праздничный стол, хотя никто особенно не голоден. Это больше символический жест — отметить конец старой жизни и начало новой.

— За будущее, — поднимает бокал сока Ника, по-взрослому серьезная. — За то, чтобы в нем не было места лжи.

— За будущее, — подхватываем мы все хором.

А вечером, когда дети ложатся спать, я долго сижу на кухне с мамой, пьем чай и планируем предстоящий переезд. Через месяц суд решит вопрос с разделом имущества, но я уже не переживаю по этому поводу. Павел может забрать дом, машину, все совместно нажитое — мне это больше не важно.

У меня есть главное: мои дети, новая работа, люди, которые меня поддерживают, и чистая совесть. Этого достаточно для счастья.

Мосты в прошлое действительно сгорели. Но пепелище стало фундаментом для чего-то нового, светлого, настоящего. И завтра мы начнем строить на этом фундаменте дом нашей новой семьи.

Глава 42

Коридор больницы встречает нас привычными звуками — скрип каталок, приглушённые голоса медсестёр, звонки телефонов. Идём с Максимом к кабинету главврача, и каждый шаг отдаётся в груди тяжестью прощания. Пятнадцать лет моей жизни связаны с этими стенами, с этими людьми, с этой работой, которая была смыслом существования.

— Не передумала? — тихо спрашивает Максим, останавливаясь у двери.

— Нет, — качаю головой, хотя внутри всё сжимается. — После того, что они со мной сделали... Нет, Максим. Некоторые вещи не прощаются.

Он кивает, понимающе сжимает мою руку. Мы оба знаем, что увольняемся не только из больницы — мы уходим из целой эпохи нашей жизни.

Клочков встречает нас с натянутой улыбкой. На столе уже лежат наши личные дела, будто он заранее знал о цели нашего визита.

— Елена Викторовна, Максим Игоревич, — поднимается он из-за стола. — Какими судьбами? Надеюсь, не по служебным вопросам?

— Именно по служебным, — отвечаю сухо, доставая из сумки заранее написанное заявление. — Пишу заявление об увольнении по собственному желанию.

— И я тоже, — добавляет Максим, кладя рядом свой документ.

Клочков хватает листы, быстро пробегает глазами текст, и лицо его меняется.

— Постойте, постойте, — говорит он, отставляя заявления в сторону. — Вы что, серьёзно? Елена Викторовна, я понимаю, что недавняя... неприятность с комиссией была болезненной, но это же недоразумение! Всё уладится!

— Недоразумение? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается давно сдерживаемая ярость. — Вы называете недоразумением то, что меня отстранили от операций на основании липовых документов?

— Лена, — Максим предупреждающе касается моей руки, но я уже не могу остановиться.

— Недоразумением вы называете то, что никто из администрации не удосужился проверить подлинность психиатрического заключения? Что месяц я была изгоем в собственной больнице?

Клочков нервно теребит документы на столе.

— Елена Викторовна, понимаю ваше возмущение, но мы действовали согласно процедуре...

— Какой процедуре? — взрываюсь я. — Процедуре унижения своих же сотрудников? Процедуре веры слухам и сплетням вместо проверки фактов?

— Лена, — Максим встаёт рядом со мной, — не нервничай. Он не стоит твоих эмоций.

Но меня уже не остановить. Все накопившиеся за месяцы обиды, боль, разочарование выплёскиваются наружу.

— Знаете, что меня больше всего поражает? — продолжаю я, глядя Клочкову прямо в глаза. — Не то, что вы поверили липовым документам. А то, что как только меня показали по телевизору, как только обо мне написали в газетах, вдруг все вспомнили, какой я замечательный врач!

Клочков краснеет, пытается что-то возразить, но я не даю ему вставить слово.

— Месяц назад я была "неуравновешенной", "опасной для пациентов". А сегодня вы готовы на коленях умолять остаться. Потому что теперь я — "гордость больницы", да? Хорошо смотрится в отчётах перед министерством?

— Елена Викторовна, прошу вас...

— Нет! — отрезаю я. — Теперь послушайте вы меня. Пятнадцать лет я отдала этой больнице. Работала сверхурочно, приезжала в выходные, спасала безнадёжных пациентов. А когда у меня начались личные проблемы, когда мне была нужна поддержка коллектива, что я получила?

Максим кладёт руку мне на плечо, но не останавливает. Понимает, что мне нужно выговориться, выплеснуть всё накопившееся.

— Получила нож в спину, — продолжаю я, чувствуя, как голос дрожит от эмоций. — От людей, которых считала друзьями. От администрации, которая должна была защищать своих врачей. От системы, которая предпочитает не разбираться в фактах, а действовать по принципу "как бы чего не вышло".

— Но ведь справедливость восторжествовала! — отчаянно говорит Клочков. — Виновные понесут наказание, ваша репутация восстановлена...

— Поздно, — коротко отвечаю я. — Доверие не восстанавливается. Уважение не возвращается. А я не готова работать в месте, где меня могут предать при первых же трудностях.

Максим делает шаг вперёд:

— Игорь Семёнович, мы приняли решение. Окончательное и бесповоротное. И дело не только в том, что случилось с Еленой. Дело в принципах, в отношении к людям, в том, что здесь важнее — показатели или человеческие судьбы.

— Вы понимаете, что делаете? — Клочков встаёт, начинает ходить по кабинету. — Вы же лучшие специалисты больницы! Без вас... без вас мы потеряем рейтинг,