Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

— Но мама сказала… — начала было я, но он перебил меня резким взмахом руки. — Мне плевать, что она сказала! Она — предательница. И если ты не хочешь стать такой же, то приступай к делу. Вон там, — он махнул рукой в сторону кухни, — гора посуды. Мне есть не на чем. И рубашку мою… белую, с запонками… найди. Она где-то в ванной валяется. Замочи её, что ли. Или погладь. Я завтра должен быть в офисе, иначе этот старый хрыч меня уволит.

Я стояла, ошарашенная. В моей картине мира папа был «добытчиком», «львом», который иногда оступается, но всегда остается благородным. А мама была «функцией», которая обеспечивает наш уют. Теперь функция исчезла, и лев превратился в капризного, агрессивного младенца.

— Пап, я не умею замачивать рубашки, — выдавила я. — И посуду… там её слишком много. Давай клининг вызовем? Я поищу промокод… — Какой клининг?! — заорал он так, что я подпрыгнула. — У меня на карте триста рублей! Ты слышишь меня? Триста! Ты хочешь клининг — плати сама. У тебя же есть стипендия? И те деньги, что я тебе давал на косметолога? Доставай. Считай, что это твой вклад в семейный бюджет.

Он встал, пошатываясь, и подошел ко мне вплотную. От него разило так, что я невольно отшатнулась. — Ты женщина, Вася. Мать тебя ничему не научила, кроме как хвостом крутить? Вставай к плите. Я жрать хочу. Нормальной еды, а не этих сухарей из коробки.

Следующие два дня превратились в затяжной прыжок в промышленную мясорубку.

Я никогда не задумывалась о том, как появляются чистые тарелки. Мне казалось, что это естественное свойство кухонного пространства — самоочищаться к утру. Но реальность оказалась грубее. Жир не отмывался холодной водой. Сковородки требовали усилий, от которых ныли ногти и болела спина. Аркадий сидел в комнате и каждые полчаса выкрикивал новые требования: — Вася, где чай? — Вася, почему в ванной пахнет сыростью? — Вася, я просил пельмени, а не эту слипшуюся массу!

Я пыталась сварить пельмени. Я следовала инструкции на пачке, но они превратились в уродливый, серый ком теста с вкраплениями сомнительного мяса. Когда я подала это отцу, он просто отодвинул тарелку, едва не перевернув её. — Этим свиней кормить, — процедил он с такой брезгливостью, будто я подсунула ему яд. — Твоя мать… при всех её закидонах… пельмени лепила сама. Тесто было тонкое, как папиросная бумага. А это что? Ты даже воду посолить не догадалась?

— Мама лепила их всё воскресенье, папа! — крикнула я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Она стояла на кухне пять часов, пока мы с тобой смотрели кино! — И что?! — он вскинул брови. — Это её работа была! Она за это жила в этой квартире и носила шмотки, которые я покупал! А ты сейчас за что живешь? Я плачу за твою учебу триста тысяч в год, Вася! Ты отрабатываешь инвестиции. Так что марш обратно и сделай мне нормальный омлет. И не сожги его, как вчерашнюю яичницу.

Я вернулась на кухню. Мои руки, привыкшие к сенсорному экрану и кистям для макияжа, были красными от горячей воды и моющих средств. Кашемировый свитер, который я так любила, был безнадежно испорчен пятном от подсолнечного масла. Я смотрела на плиту и понимала: папа не шутит. Он действительно считает, что я — это временная замена маме. Не дочь, не личность, а биологический механизм по производству калорий и чистоты.

Вечером наступил второй этап ада — стирка. Аркадий швырнул мне в лицо свою белую рубашку — ту самую, дорогую, от Henderson. — Приведи в порядок. Завтра планерка. Я засунула её в машинку. Я не знала, что её нельзя стирать вместе с моими новыми синими джинсами. Я просто хотела, чтобы всё было чисто.

Когда я достала рубашку, она стала нежно-голубой, с уродливыми синими разводами на воротнике. И она была мятой. Настолько мятой, что напоминала жеваную бумагу. Я попробовала погладить её. Я включила утюг на максимум, надеясь, что так будет быстрее. Ткань зашипела. Запах гари мгновенно заполнил ванную. Прямо на груди, рядом с карманом, образовалось аккуратное, желтовато-коричневое пятно с прожженной дырочкой посередине.

Я замерла, глядя на это клеймо моей беспомощности. В дверь ванной ударили кулаком. — Ну? Долго еще? Дай посмотрю.

Аркадий ввалился внутрь, выхватил рубашку. Его лицо медленно наливалось багровым цветом. Он смотрел на дыру так, будто я выстрелила ему в сердце. — Ты… ты тупая? — голос его был тихим, вибрирующим от ярости. — Она стоит десять тысяч. Это была моя счастливая рубашка. Ты что, вообще ничего не умеешь делать руками, кроме как селфи щелкать? — Пап, я не знала… утюг был слишком горячий… — Не знала она! — он замахнулся рубашкой и хлестнул ею по раковине. — Мать твоя в твои годы уже цех вела! А ты — паразит! Чистой воды паразит на моей шее! Ты такая же дрянь, как и она, только еще и бесполезная!

Он сделал шаг ко мне, и я впервые в жизни испугалась собственного отца. Его глаза были чужими. В них не было любви, которую я считала безусловной. В них была ярость хозяина, чья вещь посмела сломаться. — Значит так, — он ткнул в меня пальцем. — Денег на карту больше не жди. Пока не научишься вести хозяйство — будешь сидеть на сухом пайке. И телефон свой продай, если жрать захочешь. Я больше не намерен оплачивать твое безделье.

— Это мои деньги! — выкрикнула я, отступая к стене. — Мама давала мне на карманные расходы! — Мама давала мои деньги! — взревел он. — Всё, что было в этом доме, — моё! Поняла? А теперь пошла вон с глаз моих. И чтобы к утру здесь было чисто. Разбитое зеркало убери, принцесса. Руками убирай, раз мозгов нет.

Он вышел, с грохотом захлопнув дверь. Я осталась в ванной. Я смотрела на свои руки — трясущиеся, с обломанными ногтями. В зеркале над раковиной на меня глядела замученная девица с грязными волосами и красными от слез глазами. В этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Какая-то тонкая, невидимая струна, на которой держалась вся моя жизнь, лопнула с сухим звуком. Я поняла. Мама