Селеста, бедная Селеста... - Александра Матвеева

Мы сидели на кухне. На столе стоял мамин яблочный пирог. Мама заходила вчера вечером, испекла пирог, сварила борщ, пыталась со мной поговорить. Я отмалчивалась, коротко отвечала на вопросы. Мама огорченно хмурилась, обеспокоенно заглядывала мне в лицо. Я не могла себя заставить смотреть на нее, разговаривать. Мама потопталась по кухне, заглянула в свою комнату, неуверенно поцеловала меня и ушла к дяде Сереже. Я легла спать и уснула. Я сплю уже три дня. На кафедре сейчас затишье перед началом учебного года. Почти никто не вернулся из отпуска, даже отпроситься не у кого. Я и не отпрашивалась. Просто не ходила на работу. Спала, спала, спала. Несколько раз просыпалась от телефонных звонков, но к телефону не подходила, лежала, затаившись, пережидала звонки. Телефон замолкал, я снова засыпала.

Сегодня пришла Людка. Разгневанно отчитала меня, потом присмотрелась попристальнее и замолчала. Теперь сидит, пьет чай, смотрит на меня. Наконец ее терпение исчерпывается, она начинает елозить на стуле.

— Аль, — начинает подружка нерешительно и звенит ложкой в чашке, — ты не заболела?

Я качаю головой. Людка смотрит недоверчиво и вздыхает.

— Но ведь что-то случилось?

Случилось. Если бы я могла рассказать тебе, что со мной случилось. Почему я молчу? Ведь это так просто, начать говорить и выговориться перед понимающим и сочувствующим человеком. Что мешает мне, что плотной печатью закрыло мой рот? Не знаю. Не могу. Наверное, просто я упустила момент, когда можно было все рассказать. Теперь, узнав все, Людка может обидеться, решить, что я ей не доверяю, раз молчала так долго. А вдруг и она отвернется от меня? И я потеряю ее. Еще и ее. Я устала пересчитывать свои потери… Лешка, Градов, мама, дядя Сережа, Катя, Дима…

Никого-то у меня не осталось. Только Людка.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде тревога и любовь. Любовь — вот в чем я нуждаюсь сейчас особенно сильно. В маленькой-маленькой капельке любви. Спасибо тебе, Людочка. За тревогу твою, за любовь.

Людка что-то прочла в моем лице, придвинулась, взяла за руку:

— Скажи мне, что с тобой? Ты из-за мамы, да?

Из-за мамы? Ай да Людка, верная подружка, и здесь пришла на помощь, подсказала причину расстройства. Киваю. Людка, обрадовавшись, что угадала, ласково улыбается и рассудительно говорит:

— Ну, Аль, ты ведь уже взрослая. Мама и так всю жизнь тебе посвятила, пора ей уже и о себе подумать. Дядя Сережа хороший человек. Он вам как родной. Мама с ним счастливо жизнь доживет.

В Людкиных сентенциях слышатся знакомые нотки. Значит, они с тетей Верой обсуждали мамину судьбу и одобрили ее выбор. Пусть будет так. А Людка продолжает:

— А если ты на маму обижаешься, что они с дядей Сережей как-то помешали вам с Димой, то это напрасно. Я, конечно, не вмешивалась, когда у вас закрутилось, но считаю — все к лучшему. Дима парень неплохой, симпатичный и прикольный. Только ты его не любила. Это видно было невооруженным взглядом. Уцепилась за него, чтоб Лешку забыть…

Подруга поперхнулась, сообразив, что сказала лишнее, и опасливо покосилась на меня. Увидев, что я не сержусь, обмахнула рукой покрасневшее лицо и отважно спросила:

— Аль, почему Лешка уехал?

— Ну ты же знаешь, ему лечиться надо. — Слезы сразу покатились по щекам, и я не успела их остановить. Людка всполошенно вскочила с места. Табурет с грохотом перевернулся. Людка обхватила мою голову, прижала к себе, принялась целовать мое лицо мелкими легкими поцелуями, зашептала:

— Не плачь, не плачь. О Господи, Аленька, миленькая, не плачь. Бог с ним, с Лешкой. Что бы там ни было. Никто, ни один Лешка, не стоит твоих слез. Он сам виноват, дурак такой, счастье свое упустил. Не плачь, пожалуйста. Все будет хорошо.

— Нет, Людочка, ничего не будет. — В этот момент я готова была рассказать ей все, но Людка заговорила сама, уверенно, убежденно. Слишком уверенно, слишком убежденно:

— Будет, будет! Вот увидишь. Не получилось с Лешкой, не получилось с Димой, получится с кем-то третьим или четвертым. Не может быть, чтоб нас судьба обошла. Будет у нас любовь и счастье будет. И не будем мы плакать из-за них. Ни за что. Из-за таких идиотов.

Я поняла, что сейчас Людка уговаривает не меня, а себя. А идиот, не умеющий ценить любви, это Виталька. Постоянная головная и сердечная боль мой подружки. Ишь ты, меня уговаривает полюбить третьего-четвертого, а самой один Виталька глаз во лбу. Я заплакала громче, Людка присоединилась ко мне. Мы поплакали, потом Людка снова поставила чайник, сбегала в мамину комнату за вермутом, и мы хорошо посидели, пока за ней не пришел ее идиот.

Странно, но после Людкиного визита тяжелая пелена, окутывавшая меня так долго, спала, и я увидела, что жить нужно и вполне можно. Просто проснулась утром и поняла: я молода и ничего в моей жизни еще не кончилось, а по-настоящему даже и не начиналось.

Случилось то, что случилось, и не в моих силах поправить случившееся. Я решила не терзаться и постепенно приучила себя не думать о былом. Только иногда… А что, если бы узнав о том, кто мой настоящий отец, я сразу разыскала Лешку? Смогло бы это что-нибудь изменить? Или было уже слишком поздно?

Меня озарило понимание Таниного посещения. Она приехала по просьбе Лешки. Чтобы сказать, что он встретил другую и намеревается жениться. А не сказала, увидев Диму. Зачем, если для меня все и так закончилось? А если Лешка женился от отчаяния, узнав от Тани о Диме? Ведь причиной его первого отъезда послужил именно Дима. Да какая разница, зачем приезжала Таня? Ведь в то время я считала Лешку братом, и наличие или отсутствие Димы ничего не меняло. Но может быть, потом, когда…

Вот об этом я приучала себя не думать. Пристрастилась читать детективы, смотреть «мыльники», пару раз съездила с мамой и дядей Сережей на дачу. И работала, работала, работала. Пятачков на меня нарадоваться не мог.

Утро началось как обычно. Надежда Васильевна наливала чай в свою любимую синюю чашку, сосредоточив на действии все внимание. Поэтому на мое жизнерадостное приветствие отреагировала неразборчивым, но вполне дружелюбным ворчанием.

Пробираясь мимо нее в свой угол, я попала по дороге в облако дивного чайного аромата. Моя чашка хранится в среднем ящике стола. Я достала ее оттуда и присоединила к синей чашке лаборантки.

Тугая струя переместилась и тяжело упала в мою чашку.

— Хороший чай, — похвалила я. — Дивно пахнет.

— Натуральный, — согласилась Надежда Васильевна, отставляя чайник. — Пей быстрее.

— Куда мне спешить? — беззаботно откликнулась я, усаживаясь на стул и располагая перед собой чашку, ложку, несколько сушек и кусочек сахару. В этот час комната пустовала, я намеревалась провести четверть часика до появления коллег в тишине и неторопливой беседе с милой женщиной.

— Тебе Александр Георгиевич записку оставил.

— А где он сам? У него же сегодня занятия.