Развод с генералом драконов. (Не)любимая жена - Екатерина Гераскина

— Нет, — его голос прозвучал тихо, но в нём лязгнула такая сталь, что даже герцог вздрогнул.

Родители растерянно переглянулись.

— Что «нет», Рейгард? — нахмурилась мать. — О чём ты говоришь? Торжество уже подготовлено, соберётся весь высший свет…

— Вы больше никогда не приглашаете нас по отдельности, — чётко, отчеканивая каждое слово, произнёс мой муж. — Я никуда не поеду без своей супруги. И мои дети тоже. Если вы, матушка, и вы, отец, хотите видеться с внуками, то вы будете приходить сюда. В наш дом.

Свекровь ахнула, прижав ладонь к груди, словно ей нанесли смертельное оскорбление.

— Рейгард! Как ты смеешь так разговаривать с матерью! Тем более, что вы официально разведены!

— А я вообще не понимаю, что эта твоя Аннабель до сих пор делает в твоем доме!

— Не вам думать о моей личной жизни. И это дом ее, как и все мое имущество, которое я переписал на Бель. И я не позволю вам игнорировать ее! — рыкнул Рейгард, и в его голосе прорезался настоящий драконий рык, от которого задрожали стёкла в окнах. — Запомните раз и навсегда. В этой войне я победил только потому, что она была рядом со мной. Всегда. Если бы не она, ничего бы этого не было! Ни победы, ни вашего героя-сына.

Мать Рейгарда хотела что-то сказать, её лицо скривилось от возмущения и уязвленной гордости, она открыла рот, чтобы возразить, но Рейгард не дал ей такой возможности.

— И если вы этого не принимаете, — его тон стал ледяным, не терпящим никаких компромиссов, — если вы этого не понимаете, то сюда не приходите. Выбор за вами. А мероприятие проводите без нас. Мы устали.

Повисла звенящая тишина. Свекровь задыхалась, не в силах поверить, что её обожаемый сын сейчас выставил им ультиматум ради меня. Герцог резко поднялся, подхватил жену под локоть, сверкнул на нас гневным взглядом, и они спешно покинули особняк.

Родители Рейгарда ушли.

Я стояла, всё ещё чувствуя жар его пальцев на своей руке, и смотрела на закрытую дверь. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он заступился за меня. Он поставил меня выше своей семьи.

Только через некоторое время на контакт пошёл отец. Он просто стал приходить к нам в дом, словно ничего не случилось. Они уже не приглашали детей или Рейгарда отдельно от меня. Поняли, что этот номер больше не пройдёт. Потом, скрипя зубами, начала появляться и мать.

Но я не навязывалась ни в их семью, ни для пустых разговоров по душам. Это было исключительно их право — принимать или не принимать меня. Но то, что они не любили собственного сына так, как положено родителям, а любили лишь его статус и внуков как наследников рода — это тоже был факт, с которым Рейгард в итоге смирился, найдя настоящую поддержку и опору во мне.

Вечером того же дня, когда суета наконец улеглась, а дом погрузился в мягкую, обволакивающую тишину, я поднялась на второй этаж. Мне просто хотелось проверить мальчиков перед сном, убедиться, что они спят, поправить одеяла — простая материнская привычка, от которой я не собиралась отказываться, какими бы взрослыми они ни казались.

Коридор был освещен лишь тусклым светом магических светильников. Я бесшумно ступала по пушистому ковру. Дверь в комнату сыновей была приоткрыта. Из щели падал узкий луч света, пересекавший темный коридор.

Я уже занесла руку, чтобы толкнуть тяжелую дубовую створку, как вдруг услышала голос Рейгарда.

Он не был громким. В нем не было ни металла, ни тех привычных командных ноток, с которыми генерал Торнхольд отдавал приказы на поле боя или отчитывал нерадивых подчиненных. Это был низкий, глухой, предельно серьезный голос мужчины, который говорит о самом сокровенном.

Я замерла. Сердце почему-то дрогнуло и забилось быстрее. Разум твердил, что подслушивать нехорошо, что это их личное, мужское пространство, но ноги словно приросли к полу. Я не могла сделать ни шагу.

— …вы растете, — донесся до меня голос мужа. — Скоро вы станете совсем взрослыми. Настоящими драконами. И однажды каждый из вас встретит женщину, которую назовет своей парой, своей женой. И именно поэтому мы должны поговорить. Как мужчины с мужчинами. Без утайки и без оправданий.

Я затаила дыхание, боясь даже пошевелиться. В комнате стояла абсолютная тишина — мальчики слушали отца, затаив дыхание. Рейгард был для них непререкаемым авторитетом, героем, полубогом во плоти. И то, что он сейчас говорил с ними на равных, значило для них невероятно много.

— Вы знаете меня как генерала, — медленно, тщательно подбирая слова, продолжил Рейгард. — Вы видели, как я веду за собой армии, как принимаю решения, от которых зависят жизни тысяч. Но я хочу, чтобы вы знали еще кое-что. В самом главном сражении своей жизни я потерпел сокрушительное поражение. И виноват в этом был только я сам.

Послышался тихий скрип кресла, должно быть, Рейгард подался вперед.

— Я говорю о вашей матери, — его голос дрогнул, и от этой едва уловимой хрипотцы у меня по спине побежали мурашки. — Вы помните тот день, когда я забрал вас. Вы помните, как я ушел. Я был слепым, высокомерным и жестоким глупцом. Я думал, что война сделала меня жестче, что я познал суть жизни там, на передовой. А на самом деле — я просто очерствел и потерял самое ценное.

Я прижала ладонь к губам. Перед глазами вспыхнули воспоминания: холодный взгляд Рейгарда, его равнодушные слова о том, что у нас не брак, а лишь его подобие, его просьба о разводе. Боль, которая тогда разорвала меня на куски, сейчас отозвалась лишь слабым эхом, потому что слова, которые я слышала сейчас, исцеляли.

— Я обесценил её труд и преданность, — продолжал Рейгард, и в каждом его слове звучало такое глубокое, выстраданное раскаяние, что у меня на глаза навернулись слезы. — Я сказал ей ужасные вещи, сыновья. Вещи, за которые мне нет и никогда не будет прощения. Я поступил с ней не как мужчина, не как муж, обязанный защищать свою семью, а как трус, сбежавший от ответственности за семью.

— Но пап… — робко подал голос один из сыновей. — Ты же вернулся. Ты всё исправил. Мама простила тебя. Мы же снова семья.

— Вернулся, — тяжело выдохнул Рейгард. — Но это не отменяет того, что