Развод с генералом драконов. (Не)любимая жена - Екатерина Гераскина

Он сделал паузу, и я прямо кожей почувствовала, как он смотрит на наших мальчиков своим пронзительным, желтым драконьим взглядом.

— Запомните раз и навсегда. Сила мужчины — не в том, чтобы махать мечом, не в магии и не в умении подчинять других. Истинная сила — в умении признавать свои ошибки. И в том, как ты относишься к своей семье. К своей жене. Женщина, которая делит с вами жизнь, дарит вам детей и ждет вас дома — это ваша величайшая ценность. Ее нужно беречь пуще собственной жизни. Никогда. Слышите меня? Никогда не смейте пренебрегать той, что отдала вам свое сердце. Не повторяйте моей ошибки. Потому что боль, которую вы причините ей, останется с вами навсегда, даже если она найдет в себе силы вас простить. Я буду искупать свою вину перед вашей матерью до последнего вздоха. И почту это за величайшую честь.

По моим щекам беззвучно катились горячие слезы. Я стояла в темном коридоре, прижимаясь спиной к стене, и плакала — не от горя, а от невыносимого, всепоглощающего облегчения.

Этот железный генерал, этот непреклонный дракон сейчас добровольно снимал с себя корону непогрешимости перед собственными детьми. Он разрушал свой идеальный образ ради того, чтобы они выросли настоящими мужчинами.

— Мы поняли, отец, — тихо, но очень твердо ответили мальчики, почти хором.

— Я горжусь вами, — хрипло произнес Рейгард. — А теперь спите. Завтра рано вставать на тренировку.

Услышав тяжелые шаги, направляющиеся к двери, я поспешно отступила в тень коридора, стирая слезы с лица.

Проходили дни. Потом недели. Рейгард постепенно возвращал себе силу. Сначала он ходил только с тростью и тяжело, сдержанно морщился, когда думал, что я не вижу. Потом стал дольше задерживаться на ногах, начал снова тренировать руки, плечи, спину. Иногда я видела из окна, как он по утрам, ещё до завтрака, медленно, с проклятиями, отрабатывает шаг, удерживает равновесие, наращивает скорость. Его упрямство было почти страшным. Но именно оно и поставило его на ноги.

Армией он управлял из кабинета. Донесения ежедневно приходили ему на артефакт связи. Иногда по нескольку раз. К нему шли офицеры, посыльные, связисты. Он проводил совещания, чертил на картах новые линии, перераспределял части, писал приказы, требовал отчёты. И всё это — не выходя из дома.

Я сначала думала, что его это сломает сильнее, чем раны. Что быть генералом и не мчаться первым в бой для него невыносимо. Но он перестроился. Стал жёстче в деталях, внимательнее к мелочам, спокойнее. Он больше не рвался доказать, что может всё сам. Он учился быть тем, кто ведёт армию, даже сидя за столом.

Я же почти всё время проводила в лаборатории. Война не закончилась в один миг. Раненых везли в столицу ещё долго. Нужны были противоядия, укрепляющие настои, обезболивающие, восстанавливающие смеси. Я сушила, измельчала, настаивала, варила, фильтровала, записывала. Иногда подолгу не выходила, пока не начинали ныть спина и ноги.

И вот именно по вечерам он приходил ко мне.

Просто вставал в дверях и спрашивал:

— Помочь?

Я всякий раз хотела отказаться. По привычке. По осторожности. Но потом соглашалась и он помогал.

Не говорил лишнего, просто садился рядом и начинал делать то, что я показывала. Чистил корни. Развешивал травы. Перетирал в ступке сушёные ягоды до нужного порошка. Подписывал баночки своим ровным, размашистым почерком. Мыл инструменты. Держал котелок, пока я переливала горячий настой. Иногда просто молча сидел рядом и смотрел, чтобы я не забывала пить и есть.

Однажды я заметила, что он заранее подложил мне под спину мягкую подушку на высокий табурет. В другой раз принёс тёплый плед, когда в лаборатории стало сыро. Потом начал ставить рядом маленькую тарелку с чем-нибудь съедобным.

Это были мелочи.

Но именно такие детали согревали меня. Он не требовал. Не пытался купить моё расположение подарками или словами. Он просто был рядом. Делал. Ждал. Смотрел. И если видел, что я устала, сам молча закрывал мой рабочий блокнот, отодвигал от меня ступку и говорил:

— Хватит. Завтра закончишь.

Часто после ужина и после того, как дети ложились спать, мы задерживались на нашей веранде.

Я делала чай, и мы пили его, сидя на плетеном диване и смотря на звезды. В это время мы много говорили. О войне. О травах. О каких-то мелочах. Один раз Рей спросил, как именно я поняла, что сок того дерева в Гиблом Лесу можно пить, и я, к своему удивлению, полчаса рассказывала ему про запах сока и вкус первых капель. Он слушал внимательно. Так, как, кажется, не слушал меня никогда раньше.

Иногда наши руки касались друг друга.

Когда он передавал мне нож для чистки корней. Когда я забирала у него тёплую кружку. Когда он поддерживал меня под локоть, если я слишком быстро вставала. И каждый раз мы оба на миг замирали.

Объятия были редкими. Иногда, если день был особенно тяжёлым, если приходило дурное донесение или мне сообщали, что кто-то из раненых совсем плох и нужно пробовать что-то новое, Рей просто останавливал меня в коридоре и осторожно притягивал к себе. Ненадолго. Без слов. Только чтобы я могла выдохнуть. И я всё чаще позволяла себе не отстраняться сразу.

Но шаг первой я не делала.

Я наблюдала.

Смотрела, как он общается с детьми. Как терпеливо выслушивает бесконечные истории Арта. Как серьёзно обсуждает с Филиппом книги и карты. Как каждый вечер заходит посмотреть, спят ли они. Как однажды ночью сам нёс на руках сонного младшего, когда тот прибежал ко мне с кошмаром. Как не позволял слугам делать то, что мог сделать сам.

Он изменился.

Не полностью. Нет. Это всё ещё был Рейгард. Упрямый. Резкий. Тяжёлый. Но в нём появилось то, чего раньше я не видела. Внимательность к нуждам семьи, бережность.

И я постепенно оттаивала.

Не сразу. Не заметно даже для самой себя.

Но уже не уходила, когда он входил в комнату. Уже не искала предлог закончить разговор первой. Уже не напрягалась всем телом, когда он приближался. Уже всё чаще ловила себя на том, что жду вечера. Того самого часа, когда он закончит дела, закатает рукава и придёт