Хрупкое сердце - Бонкимчондро Чоттопаддхай

Фостер рассказал, что знал, и всем стало ясно, что Долони абсолютно невиновна.

Мухаммед Таки стоял, понурив голову.

Тогда вперед выступил Чондрошекхор.

— Воплощение правосудия! — обратился он к навабу. — Я свидетель того, что служанка говорит правду. Я тот самый брахмачари.

Кульсам узнала его.

— Да, это он, — подтвердила Кульсам.

— Раджа! — снова обратился к Миру Касиму Чондрошекхор. — Если этот англичанин говорит правду, задайте ему еще два вопроса.

— Спроси его сам, — ответил наваб. — Ему переведут твои слова.

— Ты сказал, что слышал имя Чондрошекхора. Так вот, Чондрошекхор — это я. Ты...

— Не трудитесь продолжать, — перебил его Фостер. — Я не боюсь смерти. А на вопросы я вправе отвечать или не отвечать. Вам я отвечать не буду.

— Позовите Шойболини, — приказал наваб.

Когда вошла Шойболини, Фостер сначала даже не узнал ее: больная, похудевшая, грязная, в старом платье, с растрепанными волосами, серыми от пыли; бессмысленная улыбка на губах, вопрошающий взгляд сумасшедшей. Фостер содрогнулся.

— Ты знаешь ее? — спросил Мир Касим.

— Знаю, — ответил Фостер.

— Кто это?

— Шойболини, жена Чондрошекхора.

— Откуда тебе это известно?

— Можете приказать привести в исполнение наказание, к которому меня приговорили. Я отвечать не стану.

— Тебя отдадут на съедение собакам.

У Фостера пересохло во рту, задрожали руки и ноги. Собравшись с силами, он сказал:

— Если вы приговорили меня к смерти, то хотя бы прикажите убить меня другим способом.

— Нет, — ответил наваб. — В древности у нас существовала такая казнь: виновного по пояс закапывают в землю и натравливают на него собак, а после того как они его искусают, раны посыпают солью. Когда же собаки насытятся, они уходят, а полусъеденный пленник остается в земле. Затем проголодавшиеся собаки возвращаются, обгладывают оставшееся на костях мясо. Я приговорил тебя и Таки Хана именно к такой смерти.

Связанный Таки Хан завыл словно зверь. Фостер упал на колени и стал взывать к богу:

— Великий создатель! Я никогда тебя не звал, никогда о тебе не думал. Я много грешил и никогда не помнил о том, что ты существуешь. Но сейчас я беспомощен, я зову тебя. О ты, надежда слабых, поддержка беззащитных! Спаси меня!

Не удивляйся, читатель! Даже тот, кто никогда не верил в бога, в минуту несчастья призывает его на помощь. То же произошло и с Фостером.

Вдруг Фостер увидел у входа в шатер какого-то седого старца с длинными спутанными волосами, с белой бородой, в красной одежде. Старик пристально глядел на него. Фостер уже не мог отвести взгляда, он смотрел ему в глаза, и постепенно его рассудок подчинился воле старика. Фостер закрыл глаза, тело его расслабилось, словно он погрузился в глубокий сон. Ему показалось, что седой старик шевелит губами, будто говорит что-то. Потом Лоуренс услышал глухой, словно гром, голос, зазвучавший над самым ухом:

— Я избавлю тебя от ужасной смерти, ты не будешь отдан на съедение собакам. А теперь отвечай мне. Ты был любовником Шойболини?

— Нет, — ответил Фостер, взглянув на безумную. — Нет! Я никогда не был любовником Шойболини.

Снова раздался громоподобный голос. Фостер не мог понять, кто это говорит, он слышал только сам вопрос:

— Тогда почему Шойболини оказалась в твоей лодке?

Фостер начал рассказывать:

— Очарованный красотой Шойболини, я похитил ее из дома. Я решил поместить ее в моей лодке, думая, что со временем она полюбит меня. Но скоро я понял, что ошибся. Когда я впервые попытался войти к ней, она достала маленький нож и сказала: «Если ты войдешь в мою комнату, мы оба умрем. Ты должен относиться ко мне, как к матери». Я так и не смог приблизиться к ней. Я никогда к ней не прикасался.

Все присутствующие услышали его слова.

— Как ты заставил ее есть пищу иноверов? — спросил Чондрошекхор.

— Она никогда не ела моей пищи и еды, до которой я дотрагивался. Она сама себе готовила, — проговорил Фостер.

— Что она готовила?

— Она не ела ничего, кроме риса и молока.

— А вода?

— Она сама брала ее из Ганги.

В это время вдруг послышался глухой отдаленный шум.

— Что это? — спросил наваб.

— Это стреляют английские пушки. Англичане напали на лагерь, — взволнованным голосом ответил Мухаммед Ирфан.

Все бросились к выходу из шатра. Пушки загремели снова. Гул многих выстрелов слился воедино, и с каждой минутой становился все более оглушающим. Раздался гром барабанов, и вокруг поднялся страшный шум. Топот коней, бряцанье оружия, победные крики солдат — все это было подобно буре. Небо до самого горизонта застилал дым, словно всколыхнулся огромный океан.

Все находившиеся в шатре устремились на улицу, одни спешили на поле боя, другие спасались бегством. В шатре остались только наваб да связанный Мухаммед Таки.

Пушечные ядра уже падали около шатра. Наваб вынул из-за пояса саблю и пронзил ею грудь Таки Хана. Изменник умер. Только после этого наваб покинул шатер.