Жемчужина страсти - Юдифь Готье

— Нужно действовать уверенно, — говорила она про себя, — если я обнаружу малейшее беспокойство, он заподозрит меня.

Она пошла прямо к воротам. Человек, очевидно, спал, потому что не вышел на шум, который производила Омити. Она смотрела на заставу. Невозможно было перелезть через нее: это была решетка, заканчивающаяся железными остриями.

Молодая девушка постучала в доски лачуги, сердце ее сильно билось. Сторож вышел с фонарем. Он был плотно укутан в ватную одежду, его голова исчезла в повязке из коричневой шерстяной материи. Вид у него был болезненный и отупевший от пьянства.

— Что там такое? — спросил он хриплым голосом, поднимая свой фонарь, освещая лицо Омити.

— Отопри мне ворота, — сказала молодая девушка.

Сторож расхохотался.

— Открыть тебе в такой час? — вскричал он. — Ты с ума сошла?

И он пошел назад.

— Послушай! — сказала она, удерживая его за рукав. — Мой отец болен и послал меня за доктором.

— Ну что же, здесь достаточно докторов в квартале, один живет в десяти шагах отсюда, другой — на улице Осенней Стрекозы, а третий — на углу улицы Бродяг.

— Мой отец доверяет только одному, который живет в соседнем квартале.

— Иди домой и спи спокойно, — сказала человек. — Ты мне рассказываешь сказки, но меня нелегко обмануть. Прощай.

И он собирался закрыть дверь лачуги.

— Выпусти меня, — вскричала Омити в отчаянии, — и я клянусь тебе, что ты получишь вознаграждение, которое превзойдет все твои ожидания.

— У тебя есть деньги? — сказал сторож, быстро оборачиваясь.

Омити вспомнила, что у нее в поясе было несколько кобангов.

— Да, — сказала она.

— Что же ты не сказала сразу?

Он взял большой ключ, висевший у его пояса, и подошел к двери. Омити дала ему кобанг. Это была порядочная сумма для человека, который получал ничтожное жалованье и вдобавок все пропивал.

— С таким доказательством в руках тебе не нужно было морить твоего отца! — сказал он, отворяя дверь.

— Какой самый короткий путь к берегам Йодогавы? — спросила она.

— Иди все время прямо. Там будет другая застава. Она выходит на берег.

— Благодарю, — сказала она и быстро удалилась.

Дорога была лучше. Снег сгребли в большие кучи.

— Теперь я спасена, — проговорила молодая девушка, радуясь и не обращая внимания на охватившую усталость.

Она дошла до второй заставы. Но на этот раз она знала, к какому средству надо прибегнуть, чтобы ей открыли ворота. Сторож ходил взад и вперед, стуча ногами, чтобы согреться.

— Я дам тебе кобанг, если ты откроешь мне ворота! — закричала она ему.

Человек протянул руку и вставил ключ в замок. Омити прошла, она была на берегу реки. Ей оставалось только подняться в замок. Предстояла еще длинная дорога, не без препятствий. Она бодро шла, зажимая платье на груди, чтобы защититься от холода.

На другом берегу прошла ночная стража. Они били в тамбурины, возвещая последнюю ночную смену. Когда молодая девушка дошла до замка, сквозь тучи прорывался бледный, тусклый день. Снег принимал снова свою синеватую белизну, и казалось, что он испускал из себя свет, а не получал его из темного неба, как будто покрытого желтым дымом.

Перед глазами молодой девушки выступало величественное здание замка. Высокие башни поднимались к небу, широкие крыши княжеских павильонов высились одна над другой, вдоль первой террасы еще зеленые кедры были покрыты хлопьями снега, которые, отрываясь, скатывались с ветки на ветку.

Омити заплакала, увидев разрушенные стены и засыпанные рвы.

— Мой возлюбленный, дорогой государь, — проговорила она про себя. — Ты отдался в руки твоего врага, если война возобновится, ты погибнешь. Но ты, по крайней мере, избежишь ужасного заговора, приготовленного против тебя.

В замке все спало, кроме многочисленных часовых, ходивших взад и вперед: разрушенные стены заменили живыми. Достигнув цели, Омити испугалась, что не дойдет нескольких шагов, которые отделяли ее от ворот крепости. Вся обледенелая, разбитая от усталости и волнений, он дрожала с головы до ног от утреннего холода. Все кружилось у нее перед глазами, виски ее стучали, в ушах шумело. Она поспешила к воротам. Часовые скрестили перед ней ружья.

— Нельзя входить, — сказали они.

— О нет! Я должна войти сейчас же и увидеть царя, иначе вы будете строго наказаны! — вскричала Омити прерывающимся голосом.

Солдаты пожали плечами.

— Ну, убирайся, женщина! Ты или пьяна, или сумасшедшая, убирайся!

— Умоляю вас, впустите меня, позовите кого-нибудь, мне кажется, что я умираю, но прежде я должна поговорить с царем. Это необходимо, слышите! Не дайте мне умереть, не поговорив с ним.

Она говорила таким жалобным и умоляющим голосом, что солдаты были тронуты.

— Что с ней такое? — спросил один из них. — Она бледна, как мел, она, пожалуй, в самом деле умрет.

— А может быть, она что-нибудь откроет?

— Отведем ее к принцу Нагато, он рассудит стоит ли ее слушать.

— Ну, хорошо, иди, — сказал один из солдат, — нам тебя жалко.

Омити, шатаясь, прошла несколько шагов, но силы покинули ее. Она быстро схватила на груди засохший цветок и подала его солдатам, потом, глухо вскрикнув, упала навзничь.

Встревоженные солдаты переглянулись в замешательстве, как бы советуясь друг с другом.

— Если она умерла, то скажут, что мы ее убили.

— Нам бы следовало бросить ее в реку!

— Да, но как прикоснуться к трупу, не осквернившись?

— Мы очистимся по предписанию законов, это лучше, чем быть обезглавленным.

— Это правда. Поспешим. Бедняжка! Как жалко! — сказал он, наклоняясь к Омити. — Но зачем было так умирать!

В ту минуту, когда они хотели ее поднять, чтобы снести к реке, послышался молодой, звонкий голос, напевавший песню:

«Есть ли на свете что-нибудь лучше сакэ?

Если бы я не был человеком, я хотел бы быть бочонком!»

Солдаты быстро поднялись. Подошел молодой человек, тщательно закутанный в одежду, опушенную мехом, на голове у него был капюшон, завязанный под подбородком. Он гордо опирался рукой в бархатной перчатке на рукоятки своих сабель.

Это был Лоо, который один, пешком, возвращался с ночного праздника, чтобы кто-нибудь из его свиты не донес на него принцу Нагато. У Лоо была свита, с тех пор, как он стал самураем.

— Что тут такое происходит? Что это за женщина лежит без движения на снегу? — вскричал он, глядя грозным взглядом то на одного, то на другого солдата.