Последняя Ева - Анна Берсенева

Она не знала, чего ей хочется, и понимала, что едва ли ждет близости – во всяком случае, не думает об этом с горячим нетерпением. Но тягучесть минут будоражила ее, словно нарочно требовала какого-то ожидания…

Лев Александрович выпил виски и замолчал, глядя в Евины глаза так, как будто хотел прочитать в них что-то особенное.

– Я все-таки должен вам объяснить… – сказал он наконец. – Я должен вам как-то объяснить причину своего смятения – там, перед Гришей. – Он почувствовал, что Ева хочет возразить, и быстро произнес: – Только не говорите, что вы этого не заметили, Ева! Все было слишком очевидно. Конечно, я легко мог поставить его на место. Если бы это был не он… Вернее сказать, на его месте могли бы быть и другие люди, с которыми меня связывают такие же воспоминания. А этих людей много, очень много, и воспоминаний много! И я точно так же не знал бы, что делать… Эти воспоминания трудно пересказать, Ева, разве перескажешь жизнь? – порывисто произнес он и вопросительно посмотрел на нее. – Но поверьте, это лучшее, что у меня есть: та творческая беспечность, в которой все мы пребывали… Да, была травля Солженицына и Пастернака, но ведь это только читателям газет она казалась такой всеобъемлющей. А на самом деле был Союз писателей, который мы все любили, несмотря ни на что, который всех объединял не просто вокруг кормушки, как теперь принято говорить. – Он налил себе вторую рюмку виски, быстро опрокинул ее в рот и, завинтив пробку, решительно отставил бутылку в сторону. – Помню, я только заходил в этот дом на Поварской, видел мраморную Венеру у лестницы, огромное зеркало – и тут же чувствовал такой счастливый холодок: вот, я дома, среди своих. В холле старый Михалков сидит в кресле, беседует с каким-то испуганным графоманом… А уж Пестрый буфет, а уж Дубовый зал! Об этом говорить даже трудно, – махнул он рукой. – Какие вечера были, какие разговоры велись: пьяные, счастливые, ни о чем практическом – о стихах, о смысле жизни… Юмор какой был искрометный, хоть у Гриши того же. Где еще такое возможно? Поверьте мне, нигде, ни в одной другой стране! И вот теперь все стоит на прежних местах, но из всего ушла жизнь…

Ева прекрасно понимала, о чем он говорит. Если даже у нее, не имевшей отношения ни к чему подобному, возникло горькое чувство тогда, в Писательской лавке, – то что говорить о тех, для кого все это было целой жизнью?

– Мне самому трудно определить, в чем же я неправильно себя повел, когда всего этого не стало, – медленно произнес Лев Александрович.

– Мне тем более это непонятно, – сказала Ева. – Вы считаете, что должны, как этот ваш Гриша, бить себя кулаком в грудь в ресторане?

– Не считаю, – улыбнулся он. – Да мне, по правде сказать, и трудно себя представить в таком амплуа. Но стыд я перед ним все равно испытываю, и ничего не могу с этим поделать… Хотя что я сделал плохого? Ну, начал писать слова для эстрадных песенок, пошлые слова, я понимаю – такие, каких от меня ожидали. Ну и что? Что я, убил кого-то, зарезал? Лучше было бы милостыню просить, одалживая у всех подряд «на недельку»? К тому же друзья были на Западе. Между прочим, я с ними еще в те времена познакомился, когда это совсем не приветствовалось. И стихи я писал такие, за которые здесь ничего нельзя было получить, кроме обвинений в буржуазном авангардизме. Вот друзья и помогли – устроили лекции, стипендии…

– А какие лекции, Лев Александрович? – заинтересовалась Ева.

Она обрадовалась, что разговор наконец оживился, что исчезло ощущение неизбежного ожидания.

– О современной русской литературе, – ответил он. – Я понимаю, о чем вы хотите спросить: неужели у нас не было лучших специалистов, чем какой-то не слишком знаменитый поэт? – Он улыбнулся. – Были, конечно! Литературоведов пруд пруди, профессоров навалом. Но дело в том… – Он бросил на Еву быстрый взгляд. – Дело в том, что им там все это не очень нужно, понимаете?

– Что – не очень нужно? – не поняла Ева.

– Да вот это: чтобы им рассказывали, какая она есть, современная русская литература. Они ведь не одно десятилетие ее изучали, не прибегая к нашей помощи, когда еще «железный занавес» был. Ну и вот, за это время у них сложилась какая-то своя русская литература, часто очень отличная от той, какова она для нас. То есть отличная от той, что есть на самом деле. Другие ключевые имена, другая иерархия ценностей… Вы понимаете? Я помню, какое испуганное выражение появлялось на лицах большинства университетских славистов, если я вдруг начинал им рассказывать что-нибудь эдакое… Чего они не ожидали! И все, Ева, я быстро понял: надо рассказывать то, чего от тебя ожидают, – варьировать что-то в рамках заданного, сообщать побольше подробностей. Тогда тебя будут слушать, будут приглашать и отличать от сотен тебе подобных.

– Неужели это действительно так? – вырвалось у Евы. – Ой, извините, Лев Александрович… То есть я хотела сказать: неужели это так… неправильно?

– К сожалению, – кивнул он. – Поверьте, к моему искреннему сожалению. Вот и все, Ева.

Видно было: ему стало легче оттого, что удалось наконец выговориться перед человеком, которому хотелось его слушать. Ева открыла было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг Лев Александрович произнес:

– Пойдемте, Ева? Я постелил в спальне, мы можем идти, если вы не против.

Если бы она была против, то, наверное, не осталась бы у него на ночь. И что можно было ответить? Ева поставила на пол маленькую эмалевую рюмочку с недопитым ликером и поднялась из кресла.

Кровать в спальне была огромная и занимала половину комнаты. На резной спинке красного дерева был изображен какой-то причудливый барельеф, который Ева не смогла рассмотреть в таинственном, теплом свете ночной лампы, стоящей прямо на полу: даже тумбочки еще не было в спальне…

– Я приму душ? – спросила Ева.

– Да, конечно! – спохватился Лев Александрович. – Извините, что я не предложил… Вот полотенце. – Он открыл массивный шкаф и достал большое махровое полотенце. – И халат.

Перекинув через плечо полотенце и махровый зеленый халат, Ева отправилась в ванную. Лев Александрович остался в спальне.

К ее возвращению он тоже успел переодеться в свободный халат – в тон золотистых стен – и стоял теперь у самого окна, у незанавешенного фонаря-эркера. Видно было, что он волнуется. Ева остановилась на пороге, встретив его беспокойный взгляд.

Почувствовав ее заминку, Лев Александрович прошел через всю комнату, обойдя кровать, и остановился в полушаге от Евы.

– Я не знаю, как начать… – произнес он негромко и взволнованно. – Мне так хотелось бы…

Всмотревшись в его лицо, Ева положила руки ему на плечи. Глаза Льва Александровича счастливо просияли.

– Милая! – горячо выговорил он. – Какая же вы чудесная!..

Хорошо, что они успели переодеться поодиночке: халаты снимались легко, и не было хотя бы тех неловкостей, которые почти всегда возникают во время раздевания. Тем более если раздеваются не очень юные люди, совсем не привыкшие друг к другу, мало знающие друг друга даже в дневной, повседневной жизни и испытывающие скорее ласковую взаимную приязнь, чем бурную, позволяющую не замечать мелочей страсть.