Кровавая месса - Жюльетта Бенцони

— Прошу простить меня, я пришла не вовремя. Я навещу вас в другой день.

Лаура дрожала, глядя в его искаженное яростью лицо. У нее оставалось только одно желание — поскорее убежать из этого странного пустынного места. Крики черноглазой незнакомки не привлекли ничьего внимания. Неужели на этаже больше никого нет? Или все привыкли к тому, что из мастерской Давида доносятся женские крики?

Но бежать было поздно, и Лаура медленно переступила порог просторной комнаты. Яркий свет падал из больших окон и освещал весьма живописный беспорядок. Изящная дорогая мебель стояла вперемешку с принадлежностями для рисования, на стене висели великолепный ковер и картины самого Давида. Еще одна картина стояла на подрамнике, и Лаура узнала в женщине на портрете ту, что только что выбежала из мастерской. Художник изобразил ее на фоне занавеса глубокого красного цвета, подчеркивавшего черное платье, бледно-голубые ленты и нежный цвет кожи. Женщина была настоящей красавицей, и Лаура не удержалась от вопроса:

— Кто это?

— Одна идиотка. Уверяю вас, она не представляет ни малейшего интереса!

Не представляющая ни малейшего интереса? Неужели? Лаура плохо разбиралась в живописи, но надо было быть слепой, чтобы не увидеть, что кистью водила рука влюбленного. Ей захотелось разузнать побольше:

— Но даже у идиотов есть имя, не правда ли? Мне хотелось бы его услышать.

Давид пожал плечами:

— Ну, если вам так хочется… Это гражданка Эмилия Шальгрен. Она дочь художника Жозефа Берне, сестра Карла. Ее детство прошло здесь, в этих стенах. Она вышла замуж за архитектора Шальгрена, который был на двадцать лет старше ее, но очень богат… И который поторопился эмигрировать, как последний трус, бросив здесь жену и ребенка.

— Она не захотела уехать с ним?

— Нет. Эмилия, конечно, глупа, но она разделяет наши взгляды на свободу. Однако после 10 августа она испугалась. Карл и его семья уехали в Аньер, а Эмилия отправилась к своей подруге Розали Фийель в Пасси. Там она, видите ли, чувствует себя в безопасности… Но это же смешно! Здесь, под моей защитой, ей нечего было бы бояться. Поразительно! Позировать мне она согласна, а переехать сюда — ни за что. Я уговаривал ее как только мог — и все безрезультатно.

Смятые подушки на красном диване весьма красноречиво свидетельствовали о тех методах, которыми воспользовался мастер. Женщина явно отчаянно сопротивлялась…

Лаура заметила у стены набросок статуи. Давид изобразил гигантского размера мужчину, опирающегося одной рукой на дубину. В другой руке исполин держал женскую фигурку, изображающую Свободу с крыльями. На лбу статуи было написано «Свет», на груди «Природа» и «Правда», на руках «Сила», а на кистях «Работа».

— Что это такое? — спросила Лаура, радуясь возможности сменить тему.

— Проект статуи для Нового моста. Она заменит конное изваяние деспота, который давно уже мезолит всем глаза. Статуя будет пятнадцати метров в высоту, а постамент я сделаю в виде огромной горы.

— На мосту? Но он не выдержит такой тяжести!

— Ерунда! Мост будет расширен за счет камней от собора Парижской Богоматери, который я снесу, как и все остальные храмы, возведенные во славу пресловутого бога.

Лаура содрогнулась. На этот раз ей все стало ясно. Этот человек был сумасшедшим! Гений Давида — а в своей гениальности художник не сомневался — привел его к мании величия. И молодая женщина не удержалась.

— Я знаю, что вы отрицаете бога, — сказала она. — Но мне кажется, что люди должны во что-то верить. Вы не согласны со мной?

— Они будут верить в Свободу, Братство, Прогресс. А если им все же понадобится идол, то им станет Робеспьер — самый великий человек из тех, кто ступал по этой земле!

— Вы хотите сказать, что с молитвами следует обращаться к нему? Мне как раз есть о чем попросить…

— Неужели вы нуждаетесь в помощи? Расскажите же мне все!

Давид взял Лауру за локоть и повел ее к дивану, но она ловко увернулась и села в кресло.

— В помощи нуждаюсь не я, а моя подруга, которая мне дороже сестры. Именно она приютила меня, когда я приехала в Париж. Я собиралась остановиться у моего единственного родственника адмирала Джона Поль-Джонса, но едва успела переступить порог дома, как он умер на моих глазах. Это самая нежная, самая… спокойная женщина из всех, кого мне приходилось встречать! С тех пор как она ушла со сцены, она занимается только своими цветами и садом. Именно там ее позавчера и арестовали…

— Так она актриса? Из «Театра Нации»?

— Нет. Моя подруга пела в «Итальянской опере». Ее зовут Мари Гранмезон. Возможно, вы с ней знакомы? — добавила Лаура.

Она пристально вглядывалась в лицо художника, но прочла на нем лишь безразличие и презрение.

— Я никогда не любил оперу, а тем более «Итальянскую оперу». Там всегда царили порок и разврат. Именно там щеголи из Версаля выбирали себе наложниц, как на рынке рабов.

— Вероятно, именно поэтому Мари покинула театр, — негромко заметила Лаура. — Она купила дом за городом уже много лет живет там…

— И у нее нет любовников? Ни за что не поверю!

— Любовник у нее был единственный, но и он уехал из страны.

— А, кто-то из этих трусов-эмигрантов! Как его имя?

— Жан де Бац, неужели вы не слышали об этом? Ведь у вас наверняка есть общие друзья…

На неприятном от природы лице Давида появилось агрессивное выражение.

— В наше время мнение «друзей» не может служить достойной рекомендацией. Эта женщина связалась с опасным человеком. Мне он никогда не нравился, а теперь он начинает мешать Робеспьеру.

Лаура резко встала, на ее нежных щеках вспыхнул гневный румянец.

— Связалась? Это что, новое слово, которым революция обозначает любовь? Любовь Мари чиста и благородна! Она отказалась от блестящей театральной карьеры ради жизни скромной и простой…

— Как трогательно! К сожалению, моя дорогая, я вынужден вас разочаровать. Ваша подруга меня не интересует, и у меня нет причин заниматься ее судьбой, если только вы не…

— Я не из таких женщин, — с презрением бросила Лаура. — Меня привела к вам искренняя привязанность к этой ни в чем не повинной женщине. Мне казалось, что вы верны на деле великим словам — Справедливость, Добродетель, Солидарность… А вы со мной торгуетесь, как барышник со шлюхой! У нас в Бостоне так не поступают!

Лаура развернулась и стремительным шагом направилась к двери, но Давид схватил ее за руку.

— Ну, не сердитесь! Вы неправильно меня поняли, потому что не дали мне договорить. Я собирался сказать — если вы не согласитесь мне позировать. Мне очень хочется написать ваш портрет. Женщина свободной Америки! Картина может стать гвоздем следующего Салона!

— У меня нет ни малейшего желания быть гвоздем чего бы там ни было. Я хочу лишь одного — чтобы Мари была спасена.