Долина смерти - Карина Халле

Она изменилась, ее словно перекроили, но не до конца. Не как Хэнка или Рэда. В ней еще что-то осталось от прежней Лейни, что-то, запертое в этом промежуточном состоянии между человеком и… чем-то другим.

— Обри, — говорит она. Голос хриплый, но это точно ее голос. — Ты пришла.

У меня перехватывает дыхание. Три года поисков, надежды, которая почти умерла, кошмаров и вины — все это ради этого невероятного момента встречи.

— Лейни, — шепчу я, и голос дрожит. — О, Лейни. Я нашла тебя. Я наконец-то тебя нашла.

Она встает, и в этом движении есть что-то одновременно знакомое и чужое. Слишком быстро, слишком легко для той сестры, которую я помню. При свете фонаря я вижу и другие перемены: ее ногти стали длинными, острыми, как когти, зубы кажутся слишком большими, когда она приоткрывает рот, осанка изменилась, как будто ее позвоночник перестроили.

Но это она.

Все еще она.

— Не надо было приходить, — говорит она. В ее голосе нет злости, только глубокая, невыразимая печаль. — Здесь опасно. Я оставила дневник, чтобы ты поняла. Чтобы ты перестала меня искать.

— Я должна была, — отвечаю я, заставляя себя стоять на месте, хотя каждая клеточка тела кричит: «Беги!».

Потому что это она… и нет.

— Я не могла тебя бросить, — добавляю я. — Не зная, что с тобой.

На ее лице появляется болезненная улыбка, обнажая слишком острые зубы.

— Ты всегда защищала. Всегда хотела исправить то, что сломано. Ты совсем не изменилась, Обри.

Я делаю неуверенный шаг вперед, потом еще один. Лейни не двигается, она смотрит на меня своими светящимися глазами, позволяя подойти ближе. Когда я оказываюсь совсем рядом, протягиваю дрожащую руку, не решаясь прикоснуться к коже.

— Можно…?

Ты меня укусишь?

А может, я и не буду против.

Она кивает, все еще улыбаясь этой печальной улыбкой.

Я осторожно касаюсь пальцами ее щеки, наполовину ожидая, что она окажется чужой, неправильной. Но это просто кожа — холодная, да, холоднее, чем должна быть, но все еще человеческая.

Лицо моей сестры под моей ладонью.

— Что с тобой случилось? — шепчу я, слезы застилают глаза. — Дневник не объяснил всего. Как ты… ты? Другие ребята, которых я видела… они изменились полностью. Они потеряли себя. Но ты…

Лейни отступает, моя рука соскальзывает с ее щеки. Она подходит к плоскому камню и садится, приглашая меня сесть рядом. Я сажусь, оставив небольшое расстояние между нами, не заглушив до конца сигнал тревоги, который звучит в голове.

— Я больше не я, — тихо говорит она. — Уже нет. Не совсем. Голод всегда здесь, Обри. Всегда грызет меня изнутри, требует, чтобы его накормили. Иногда он берет верх. Иногда я теряю себя, — она смотрит на свои руки, на длинные ногти, поблескивающие в свете фонаря. — Это особый голод. Я могу есть. Птиц, крыс, кроликов… Я могу наполнить желудок, но голод остается. Желание того, что мне действительно нужно, не исчезает. Но я могу с этим справляться лучше, чем другие. Хотя бы иногда.

— Из-за нашей крови, — говорю я, и вдруг все становится на свои места. — Потому что мы потомки Джозефины МакАлистер.

Она кивает, и на ее лице мелькает удивление.

— Ты знаешь об этом?

— Нэйт приходил, — объясняю я. — Я прочитала твой дневник. И, конечно, Дженсен.

— Дженсен, — повторяет она и хмурится. — Дженсен МакГроу. Ковбой. Он жив? Он выжил?

— Да. Он здесь со мной. Я наняла его, чтобы найти тебя, но нас разделил обвал, — я бросаю взгляд на проход, из которого вышла, и думаю о том, где он сейчас, в безопасности ли. — Лейни, что случилось три года назад? Записи в дневнике внезапно оборвались. Там только сказано, что ты меняешься, что Адам меняется.

При имени Адама ее словно передергивает — реакция говорит сама за себя.

— Адам никогда не был тем, кем казался, — резко говорит она. — Он всегда пытался меня контролировать. Когда я начала изучать историю нашей семьи, когда узнала о связи с МакАлистерами, с этими горами, он пытался меня остановить. Говорил, что я одержима, что я схожу с ума.

— Как мама, — тихо добавляю я.

— Как мама, — соглашается она, и в ее глазах мелькает боль. — Никому не нравится слышать, что ты сумасшедший. Но я не слушала. Он был лишь временным явлением в моей жизни, полной потребности. И тогда он изменил тактику. Решил поехать со мной в горы. Я думала, что он наконец-то меня поддерживает, но на самом деле он просто хотел контролировать меня, следить за тем, что я делаю.

Она встает и начинает ходить по пещере — движения стали слишком плавными, нечеловеческими.

— Мы наняли Дженсена в качестве проводника. Он был… добрым. Понимающим. Не считал меня сумасшедшей, когда я рассказывала о семейной связи, о снах. Он будто понимал меня, а это было редкостью, — уголок ее губ трогает слабая улыбка. — Он мне нравился.

В груди поднимается сложное чувство — ревность, собственничество? Я отгоняю его и сосредотачиваюсь на ее рассказе.

— Что случилось потом?

— Мы нашли вход в пещеры. Дженсен предупредил нас, чтобы мы не заходили слишком глубоко, но я хотела. Адам настоял, чтобы пойти со мной, несмотря на все предостережения, — ее лицо темнеет от воспоминаний. — Мы изучали пещеры несколько часов, когда столкнулись с ними. С голодными. Мы пытались убежать, но их было слишком много, а проходы — слишком запутанными.

Она останавливается и обхватывает себя руками, словно ей холодно.

— Адама укусили первым. Я видела это своими глазами: как он менялся, как голод захватил его. Но вместо того, чтобы напасть на тех, кто нас окружил, он набросился на меня. На собственную девушку, — ее голос слегка дрожит. — Хотя, чего тут удивляться? Он и раньше был не лучше. Он укусил меня за плечо, за шею… Я думала, что умру.

Я вспоминаю Рэда, Хэнка и Коула.

— Но ты не изменилась, как они, — говорю я. — Не до конца. Ты не потеряла себя.

— Кровь МакАлистеров… она делает нас другими. Превращение идет медленнее, не так необратимо. Я могу бороться с этим, контролировать себя… Иногда. Но не всегда, — она смотрит своими синими глазами. — Мама тоже могла с этим справляться. Я думаю, что ее приступы… это и была борьба с голодом. Лекарства не лечили, они просто приглушали голод. Никто не воспринимал ее всерьез. Так всегда, да?

Эти слова ранят меня. Все эти годы я наблюдала, как мама сходит с ума, думая, что это шизофрения, психоз. А она просто боролась с проклятием.

— Почему она нам не рассказала? — спрашиваю я, и старая боль поднимается