Я все равно тебя дождусь! - Евгения Перова

Марк остановился у Айвазовского. Всадник на берегу моря – голубое, белое, золотое. Лежащая вверх дном лодка, огромное кучевое облако, и на самой линии горизонта, далеко-далеко, – маленький парусник. В зале почему-то пахло нарциссами – Марк закрыл на секунду глаза.

– Папа, Анютка совсем глупая! Я ей говорю – зайцы, а она – котики! Скажи – зайцы!

Илья вел за руку упрямо насупившуюся трехлетнюю Анечку.

– Нет, котики!

Марк наклонился к ней:

– Где ж ты там видела котиков, детка? У них же длинные ушки. А разве у котиков бывают такие ушки?

– Бывают!

Марк засмеялся, поднял дочку на руки.

– Ну пойдем, посмотрим хорошенько.

В соседнем зале были выставлены натюрморты местного художника, которые очень нравились детям: забавные цыплята, толстые щенки и пушистые кролики среди кочанов капусты, яблок и цветов. Марк подозревал, что Анютка прекрасно разглядела кроликов и просто дразнила простодушного Илюшку – избалованная девочка с двух лет ярко проявляла свой вредный характер и доводила обожающего ее брата. Илька побежал вперед и столкнулся с входящей в зал Александрой:

– Здрасьте, теть Саш!

– Илья! Что за «теть Саш»? Александра Евгеньевна!

– Ничего страшного. Здравствуй! Мне сказали, что вы здесь. Надолго приехали? Как твои дела?

– Нормально, спасибо.

– А это кто у нас такой? Неужели Анечка? Какая большая! Глаза совсем как у бабушки!

– Да, весенние глаза.

Александра все говорила и говорила, пытаясь избавиться от волнения, но ничего не помогало. Каждый раз при встрече с Шохиным она терялась, как провинившаяся девочка, – и это она, директор музея, гроза подчиненных.

– Я так благодарен тебе за маму, просто нет слов! – В одном из нижних залов была устроена небольшая выставка работ Ольги Аркадьевны: пейзажи и натюрморты.

– Ну что ты! Это наш долг.

– Слышал, вас можно поздравить?

– Спасибо! Да, первое место!

Музей стал лауреатом Всероссийского конкурса, и Александра страшно этому радовалась.

Марк улыбнулся кому-то за ее спиной, и Саша оглянулась – из соседнего зала к ним подходила Лида. Май стоял жаркий, и на ней было легкое длинное платье – белое, в мелких нежных цветах. Лида шла походкой богини, гордо неся свой почти восьмимесячный живот, улыбалась и вся светилась, словно осыпанная золотой пыльцой.

Александра, увидев это воплощение цветущей победительной женственности, окаменела, и любезная улыбка застыла у нее на лице как приклеенная. «Несправедливо! – думала она, цепким женским взглядом оглядывая приближающуюся Лиду: – Опять беременна. В сорок лет. И так выглядит! А мы ведь ровесницы… Несправедливо! Никогда не замечала, что у нее рыжие волосы… Наверно, красится… И глаза! Разве у нее такие глаза были?» Она ни разу не виделась с Лидой после смерти Вики, хотя Шохины приезжали в Трубеж и на зимние каникулы, и на весенние, а уж летом – обязательно. Марк приводил Ильку на елку в музей, и в городе они с Александрой пару раз встречались мимоходом, но только сейчас Саша заметила, как поседел Марк.

– Привет! – Лида улыбнулась Александре и поцеловала Марка, а он тут же обнял ее за талию, поддерживая. Они были так явно счастливы, что у Александры мгновенно разболелась голова.

– Вы на праздники?

– Да нет, – ответил Марк, улыбаясь. – Мы вообще-то насовсем.

– Как… насовсем?

– Мы перебрались в Трубеж. В Москве нам тесно стало, – сказала Лида.

– И ты… ты ушла из музея? Ах, ну да…

– Пока не ушла, а там видно будет.

– Марк, так ты, может, вернешься к нам?

– Нет, Саша, прости. Не вернусь. Мы квартиру сдали, пока хватает. А в сентябре я начну преподавать в училище, я уже договорился. И в художественной школе часы обещали.

– Понятно. Ну ладно, не буду вам мешать. Зайдете ко мне?

– Постараемся.

Саша повернулась и на негнущихся ногах пошла по залам к выходу, прекрасно зная, что не зайдут. Ни перед уходом из музея, никогда. Ну и пусть, думала Александра, проходя по сверкающему паркету среди картин в золоченых рамах, белых обнаженных Афродит и чугунных воинов со щитами. Она провела пальцем по витрине – опять пыль! Надо сказать уборщицам, чтобы тщательнее убирали…

И наткнулась взглядом на собственное отражение в большом старинном зеркале с потемневшей амальгамой – из ампирной рамы на нее смотрела приземистая дама в очках с суровым выражением лица, не хватало только этикетки: «Директор музея». И серый костюм, который еще утром казался ей вполне элегантным, и розовая блузка, и туфельки на каблучках, и модная стрижка – все померкло на фоне блистательной шохинской Артемиды. И совершенно некстати вспомнился нечаянно подслушанный пару месяцев назад телефонный разговор мужа. Впрочем, не было дня и часа, чтобы она об этом не вспоминала.

– Послушай, милая! Ну, не надо, перестань, не надо! Ты же понимаешь, – бормотал Толик в трубку, и Александра подумала, что никогда не слышала у него такого нежного тона. Она пришла домой пораньше и заснула, а Толик не заметил. – Как я могу ее оставить, как?! Мы столько лет вместе… Если бы… Если бы у нас были дети, а так… Она же останется совсем одна. Прости меня, я не могу так с ней поступить. Я виноват перед тобой, виноват! Но что же делать?