Гордость и страсть - Шарлотта Физерстоун

Наконец дороги расчистили. Герцог и герцогиня Сассекс прощались с хозяевами гостиницы, обещая вернуться. Их прислуга уже отправилась на север, а они смеялись над тем, как хорошо за это время научились обходиться без горничных и камердинеров. Разумеется, Люси ходила все это время с распущенными волосами, потому что ее мужу так нравилось расчесывать их и зарываться лицом в шелковистые пряди.

Она открыла для себя, что ей очень нравится валяться в супружеской постели на смятых после любовных игр простынях и смотреть, как он бреется. Ее восхищали самые простые знаки супружеской близости, выходящие за рамки того, что происходит в спальне. Они много разговаривали, подолгу сидели за обеденным столом, наслаждались вином, грелись у огня. Он отвечал на письма, она вязала кофточку и шапочку для Фионы, перешивала плащ для Абигайль. Вместе с ними отправилась Роузи со своими здоровыми, сильными щенками.

Продолжая махать на прощание высыпавшей на крыльцо прислуге, Люси все смотрела на удаляющуюся придорожную гостиницу. А когда взглянула на мужа, поняла, что он не отрываясь смотрит на нее.

— Мы будем приезжать сюда каждый год, — пообещал он, взяв ее руку и поднося к своим губам. — Не плачь, любовь моя.

— Глупо, да? Мы едва их знаем, но у меня остались такие нежные воспоминания о гостинице и обо всем, что в ней произошло.

— Мы там нашли друг друга, не так ли?

Она смущенно улыбнулась. Да, так и есть. Они открыли друг для друга свои сердца, познали наслаждение, удовлетворили пламенную страсть. Они предавались любви часто, но каждый раз казался лучше, полнее и глубже, согретый укрепляющейся близостью. Теперь Люси знала, что любит его. Он чаще молчал, но временами она ловила на себе его взгляд и понимала, что его чувства так же глубоки, как и ее. Его любовь, пусть и не до конца высказанная, была очевидной, так же как и тайна, которую он не спешил открывать ей.

— Когда же ты мне расскажешь? — тихо спросила она. — Впереди целых два дня пути до Йоркшира.

— Я бы никогда тебе об этом не рассказал, но, когда увидел тебя с этой игрушечной кроваткой и услышал, как ты говоришь о мальчике, которого знала, внутри меня словно рухнула какая-то преграда. Захотелось открыть тебе, что я жив, стоит только позвать, и я всегда буду рядом, когда бы ты ни пожелала.

— Как же это произошло, Адриан?

Он отвел взгляд, сглотнул и молча уставился на пейзаж, пробегавший за окном кареты. И лишь когда она стала терять всякую надежду услышать рассказ, он заговорил:

— Моя мать — горничная-шотландка, которая прислуживала в городском доме герцога. Ее звали Мэрн. Я почти не знал ее… Она умерла, когда мне исполнилось шесть лет. Запомнились ее грубость и безжалостность. Мой отец был близок ей по духу, так что смог ее укротить. Она обольстила его, между ними завязались отношения. Она забеременела и использовала это для того, чтобы заставить его платить. — Адриан неприязненно фыркнул. — Мой отец и не подумал платить. Он сорвал на ней гнев и вышвырнул из дома, заставив искать пропитания на улицах. Я родился в полном смысле этого слова в сточной канаве. Назвали меня Габриелем.

Сердце Люси заныло от жалости к нему, ведь его мать оказалась на улице, отдав свое дитя на волю жестокости низкой жизни.

— А твой отец знал о тебе?

— Не имею представления. Я не знал его до смерти матери. У него уже была Элизабет и сын — законный наследник, который был всего на несколько месяцев старше меня. Не знаю, как это получилось, — продолжал он, погрузившись отстраненным и сосредоточенным взглядом в свое давнее, очень давнее прошлое. — Когда растешь среди нищеты и голода, быстро взрослеешь и учишься находить способы выжить. Как бы то ни было, одним ненастным днем я постучал в его дверь. Дворецкий захлопнул ее прямо перед моим носом. Мне пришлось долго ждать под холодным дождем. В конце концов, он вышел, с жестоким бесстрастием остановив на мне свой пристальный взгляд.