Черная Принцесса: История Розы. Часть 1 - AnaVi

глаза у птиц и карие, и где-то же даже черные, и тут и с ней только разве что последние и обращение же… Но! Сама фишка-то была и не в самом ведь цвете… размере глаз и форме зрачков… скорее в мелкости же их черных зрачков. На фоне и как раз таки бледной кожи и иссиня-черных же длинных волос со стрижкой же «Аврора» — в виде свободных прямых каскадных прядей, распределенных ровно и симметрично прямым пробором. Начинающихся от макушки, с объемной и немного округлой шапочкой, и заканчивающихся чуть ниже лопаток. Скрывающих же густой челкой высокий лоб овального лица с явным же преобладанием длины над шириной… Где и сами челюсти-то были слегка уже лба. А ширина же его, в свою очередь, меньше, чем скул. Когда же высота, наоборот, была им равна… И покрывающих такие же широкие черные брови у прямого носа. Слегка лишь касаясь и длинных черных ресниц. И к радости же всеобщей… как и кузена Итта из «Семейки Аддамас», ведь он точно теперь останется, как и остался одним таким… не доходя же до округленного подбородка. А уж и тем более до полных губ под всегда ярко-красной или ярко-розовой помадой. Всегда. И как на фоне же всего остального… темного или совсем черного… стиль «вамп» — был ее стилем… что в макияже, что и… по жизни… как сочетание же ярких и темных тонов с четкостью же линий!

«Роковая женщина». «Женщина-вамп». «Стерва»… Мать! Не повторение… Хоть и мать, да, и учения! Кхм… И все, да. Этим же все было сказано. Как и то, что ей было сорок два года, а… и с тысячей… да… а будто бы и нет. И совершенно же не потому, что она только выглядела на этот возраст и внешне… а быть ей… и внутренне же, на самом деле… могло как и есть ого-го и иго-го… Нет. Ведь душа же уже не старела. Но и тут же ведь и с ней — да. Ведь хоть она и была достаточно молодая и телом… при одном же росте с моим отцом и с одной же шириной что плеч, что и округлых бедер, с четко выраженной худой и тонкой талией, большими же ягодицами и полной грудью, стройными и длинными ногами, как и руками с длинными же и тонкими пальцами под лишь чуть менее длинными треугольными и острыми ногтями, что и почти же так же все всегда были и под помаду же… но вот душой… где-то там… далеко и глубоко… в ее еще пока имевшейся грудной клетке… явно разлагался ее же портрет, поддерживая тем самым, выделяющимися постоянно химическими желчными, кислотными и ядовитыми испарениями, ее же оболочку. Со, что ни говори, но и стильным же началом, так сказать, компенсируя и перетягивая же на себя все внимание, с преобладанием же в гардеробе вечной классики ч/б: что в рубашках и платьях, юбках и брюках… что и в туфлях и сапогах… И никаких же ведь тебе макси и миди. Никакого и низкого хода. Тем более закрытости же последних и плотности тканей же первых.

А чтобы уж и до конца понять: «насколько все было хорошо для нее и плохо для меня…», если уж и не по всему тому и из того же, что мы с тобой имеем же сейчас выше… про мать учения же было… неспроста. Не просто и так! А все и по тому же Фрейду. Она ведь — училка! И да, прости же мне и в очередной же раз мой же вот такой французский… Бывший преподаватель и ныне же учитель, конечно! И да, именно в таком порядке — в порядке ее же повышения и поступления проблем у остальных: от старших к младшим. А казалось бы, да? Божий одуванчик! Мать учения… Та, кто должна вести и поведет же в страну знаний… В саму жизнь! Научит ей и как с ней быть… Как в ней быть… Как и буквы разные писать тонким перышком в тетрадь… Прости, господи! Но а… «каким именно перышком и из чего (читай — кого)» и «чем (во что макая и без чернил, а ведь какой век-то и год пошел…)»… думаю, не стоит объяснять. Как и разъяснять же жидкую удачу альтернативу и адаптацию к той же все самой чернильнице. Как говорится: «Одно дело — выскребать пером на коже. И совсем уже другое — делать выжимку из нее. И ей же, самой выжимкой, писать». А кто говорил? Я! Ну а что ты мне сделаешь? Я в реальном формате! И да, представь себе, бывший… Бывшая! Вот так не сюрприз! Не стерпели ведь насилия… ее и… физического. Ну и над другими же, конечно… а чего только «ученики и ученицы»… студентами! Она ведь все еще — садистка, а не мазохистка. Разграничивай и… властвуй. А как закончилось? Ну, будет же лучше спросить: «…чем?». Чем и накрылось. А все накрылось… белым мелом в лоб. Студенту. На са-а-амой последней парте… И второго же ряда! С пятью-шестью заполненными партами же до… Если же я, конечно, не ошибаюсь. И мне же еще пока не изменяет память с еще того, можно сказать, что и первого, нормального и полного, разговора-знакомства с их семьей и… с братом. Ее же сыном! А ты что подумал? Не… Не в меня. И не от этого я почти что память же потеряла. Вообще же ведь еще не теряла! Да и когда же она преподавала пусть и недолго, а потом и учила, я… То училась то там, то тут. То и повышалась же — так же. Пусть с последним и все еще в ее же университете… Но уже и без нее! Да и когда же еще только спускалась же сюда… временами… в том-то и там ее не было. И вот, да, тебе тот самый объект и пример из того же самого небольшого процента схожести миров. Хотя бы и в обучении, да? Экономика экономикой, а хоть и переучиваться, как и перепривыкать не пришлось. К людям и нелюдям — здесь. И нелюдям же — там, да… Но вот только и не к программе! Но знаешь, этот ее уход, как и ее же ушли: ни ее же, ни меня никак не умаляет. Ее ведь все еще так же хорошо помнят. И