Половина пути - Юля Тихая

Она не сомневалась. А глупое тело вдруг вспомнило всё сразу, и только теперь, когда Ольша понемногу восстановила дыхание, успокоилось. Расслабилось, размякло. Прильнуло ближе, впитывая тепло объятий.

Тело успокоилось — а Ольшу накрыло стыдом, как волной.

О стихии, она остановила его прямо в процессе. Сама захотела, сама полезла, он ведь беспокоился, переспрашивал, но она всё равно настояла, а теперь…

Он ненавидит её теперь, наверное.

— Прости… прости, пожалуйста. Мне нужна минутка…

— Всё хорошо, котёнок. Всё хорошо. У тебя есть сколько угодно минуток. Хочешь поговорить?

Ольша замотала головой и спряталась у него на груди. Конечно, он разочарован, это невозможно скрыть. Но даже теперь он обнимал её за плечи, мягко и бережно, и негромко говорил что-то утешающее.

Слова путались у Ольши в голове. Это были какие-то неправильные слова, — что не нужно извиняться, что она молодец и заметила, как что-то пошло не так, что её комфорт важен, и он может остановить его в любой момент, и что нет, всё равно не нужно извиняться, и что даже если бы он прям-вот-совсем-уже-почти-кончал, он бы всё равно остановился, потому что она человек, и они занимаются сексом, а не он дрочит об женщину, — в общем, всякая чушь без какой-либо связи с реальной жизнью. Ольша слушала их, как волшебную сказку, не особенно вдаваясь в смысл. Какая разница, о чём сказка, если она рассказана любимым голосом? Важно только, что это его голос, его руки, его лицо. Всё это он, всё это с ним.

Ольша обвила его шею руками, ласково потёрлась носом о шрам на шее. И потянулась к нему губами.

Глава 17

В поцелуе не было ни страсти, ни жажды, ни опаляющего жара — только нежность и целое море тепла. И так же, как сложно Ольше было услышать в словах Брента внимание, заботу и бережность, настолько же легко было впитывать их в поцелуе. А сам Брент не стал бы слушать благодарность, разворчался бы, обиделся, но принимал её в прикосновениях и взгляде.

Он не спрашивал никаких объяснений. Он не требовал оправданий или обещаний исправиться. Он просто был рядом, надёжный и тёплый, спокойный и неподвижный. И это было много, очень много шагов навстречу.

А она… что она могла для него сделать? Наверное, она могла бы перетерпеть, как-то справиться, не ломать ему удовольствия. Но надо ли было?

Та Ольша, которая всю ночь плакала в Бади, сейчас закатила бы глаза и обозвала её последней дурой. Тебя ведь не перекрыло истерикой, могла бы поулыбаться или предложить раком, чтобы не держать лицо. Всего делов-то! Уж не порвал бы, наверное, да и ты уже знаешь, что делать, если вдруг…

Той Ольше, которая только нанялась по контракту, жалась в углу фургона и боялась взять колбасы, даже не пришлось бы терпеть. Ей было бы всё равно, всё это было бы не с ней, просто нескончаемый странный сон, в котором она — висящая под потолком бесплотная точка, а тело — отвратительный мешок мяса. Его и не жалко, и портить в нём уже нечего.

Та Ольша, что была с Леком, и вовсе не поняла бы проблемы. В её жизни просто случался секс, как случается дождь, или осень, или смерть. Она не размышляла о том, хочет ли этого и нравится ли ей, потому что секс интересовало её мнение примерно так же, как липы спрашивали, пора ли им облететь.

Но всех тех Ольш больше не было. Они остались слоями где-то внутри, а поверх них наросла новая, пока плохо знакомая Ольша, которая, наконец, сообразила: Брент спрашивал. Брент говорил, что не хочет делать ей больно. Он повторял много раз, что ему важно её мнение.

И если уж делать что-то для него — то делать то, о чём он просил.

Быть честной. Не ломать себя. Дарить из щедрости, а не из страха, вины или чувства обязанности. Быть внимательной и бережной к нему — быть внимательной и бережной к себе — и принимать его заботу.

Путь ведь состоит из половин, верно? И пусть на каждой из половин свои колдобины, они равно важны. Брент гладил её по голове, когда Ольша говорила, что чувствует себя дешёвой шлюхой. А Ольша обнимала его и грела собой, когда Брент выворачивал из себя те бесконечные сутки после падения Стены и бормотал монотонно фамилии, имена и должности из списка, всего четыреста двадцать семь строк.

Она бы не хотела, чтобы он терпел. Она бы не хотела, чтобы он заставлял себя и ждал, пока всё закончится. Она переживала и нервничала, когда ей казалось, что ему трудно, или что он тратит на неё слишком много сил. И Брент наверняка чувствовал это как-то иначе, по-своему, называл другими словами, но это был похожий импульс, как будто они и правда шли к одной и той же точке, сражаясь каждый со своими чудовищами.

Я люблю тебя, говорила Ольша прикосновениями. Я люблю тебя, и мне важно, что ты думаешь. Я верю тому, что ты говоришь.

— Прости меня… то есть… не ворчи, я не извиняюсь! Я просто… мне жаль, что так вышло. Я думала, что всё прошло, но мне… мне ещё трудно.

Брент прижал её к себе крепче, а Ольша подползла выше и заглянула ему в лицо. Быть искренней оказалось неожиданно легко, как будто от неё отвалилась пара вёдер штукатурки из сомнений, лжи и желания понравиться ему хотя бы фальшивкой.

— Мне важно, что ты остановился. Нет, не ворчи! Просто — мне важно. И что ты не сердишься.

— Ну, я не рад, конечно.

— Я тоже не рада.

Брент фыркнул и поцеловал её в висок.

— И я… я правда хочу тебя.

— Ольша, милая… я тоже тебя хочу. Но мы всё ещё можем не заниматься сексом, если тебе… трудно. Нас никто не заставляет с пистолетом. Можем ограничиться тем, что уже делали. Поцелуи, руки.

Она чуть покраснела. Руки — да, руки… руки — это было хорошо. И когда она, и когда он, всё было хорошо и почти не страшно.

— Я бы хотела… попробовать ещё.

Брент вздохнул, и Ольша потёрлась носом и о его нос:

— А ты? Ты… хочешь? Если я вот такая, и у меня… я не могу обещать, что…

— Я очень не хочу делать тебе больно.

— Ты не делаешь мне больно.