Жестокий трон - Кения Райт

Банда Роу-стрит выстроилась стеной между ней и платформой. Было ясно, что Бэнкс и Марсело решили любой ценой не дать ей вмешаться.

А в ее руках?

Палочка для еды и вилка, стиснутые так, будто это были кинжалы.

Моя малышка.

Она выглядела так, будто готова убить кого угодно этими двумя предметами.

Я снова повернулся к Чену.

— Она пыталась пронести оружие на пир.

— Она настоящая Хозяйка Горы.

— Держи ее подальше от битвы и скажи ей, что я ее люблю.

— Скажу.

— Если он… — я сглотнул. — Если он приготовится убить меня и нанесет последний удар…

— Я уведу Моник, прежде чем она увидит, как клинок опустится, и мы с Даком спрячем ее от твоего отца навсегда.

Я вздрогнул.

Чен отошел в сторону.

— А теперь иди и убей дядю Лео.

Выпустив длинный выдох, я крепче сжал Парящую Драгоценность и рванул к краю платформы.

Не мог просто спуститься с горы пешком, отец? Нужно было именно парить?

Я добежал до края и, не колеблясь, прыгнул вниз, стиснув зубы.

Ветер рвал мои волосы и одежду, пока я летел сквозь воздух с поднятым мечом. Лунный свет заливал зубчатые склоны горы. Скалы сверкали, словно кости какого-то древнего чудовища.

Падение было крутым, зубчатые скалы стремительно неслись мне навстречу, но в вихре стремительного полета я рассекал воздух мечом, закручивая и выворачивая тело в свободном падении, отталкиваясь от выступов, когда только удавалось.

Я был падающей стрелой, выпущенной из лука мести.

Ощущение кружило голову.

Мышцы горели от напряжения.

Сердце гулко стучало в ушах.

Впереди вырастал зубчатый выступ. Я развернул запястье, выставив Парящую Драгоценность вперед, готовясь к удару. Клинок врезался в скалу с россыпью искр, и я, используя этот импульс, обогнул выступ и спрыгнул на узкий карниз чуть ниже.

Приземление вышло жестче, чем я рассчитывал.

Камни скользнули под ногами.

Но времени, чтобы перевести дух, не было. Мой отец находился где-то внизу, вероятно, уже ждал меня в Арене Эха.

Давай же. Не дай ему успеть спуститься и отдохнуть.

Я снова бросился вниз с карниза. На этот раз это был не прыжок, а скорее контролируемое падение, в котором мне помогала Парящая Драгоценность. Острейшее лезвие меча вонзалось в камень и лед, пока я спускался стремительным вихрем.

И наконец я заметил вдали Арену Эха. Этот боевой круг был настоящим шедевром, выложенным переливающимися синими камнями, и многие из «Четырех Тузов» верили, что эти камни даруют воину несравненную силу и мудрость в бою.

Сегодня ночью арену окружали факелы, и их огни мерцали, отбрасывая танцующие тени на собравшуюся толпу.

Рядом с ареной ниспадал с головокружительной высоты водопад. Его прозрачные воды, по слухам, обладали целебными свойствами. Бойцы часто погружали в них свои раны, веря, что это ускорит их восстановление.

Охраняли Арену Эха величественные каменные статуи мифических созданий. Дракон с изумрудными глазами обвивал один угол, напротив стоял феникс с рубиновыми глазами и раскинутыми крыльями. Неподалеку затаился тигр, устремив взгляд на изящного журавля.

Так близко.

Сделав последний разворот в воздухе, я направил себя к входу на арену и через несколько секунд тяжело приземлился.

Земля подо мной дрогнула от удара.

Колени подогнулись, но я сумел удержаться на ногах.

Толпа взревела, готовая увидеть бой.

Я выпрямился.

В центре Арены Эха стоял мой отец.

Но проблема была не в этом.

Что это?

Он стоял рядом с…

Боже, нет!

Мое тело окаменело, когда ужас начал охватывать меня.

Н-неееееет!

Глава 29

Когда любовь встречает войну

Лэй

Мой отец совершил немыслимое.

Я закрыл глаза.

Холодный воздух обжигал кожу, пропитанную потом, пока я стоял на краю Арены Эха.

Спуск выжал меня до предела.

Каждая мышца в теле кричала о том, что ей нужен отдых, но здесь не было места для слабости.

Не здесь.

Не сейчас.

Грудь тяжело вздымалась, когда я перевел дыхание, все еще крепко сжимая в руке Парящую Драгоценность.

Давай же, смотри правде в глаза.

Я открыл глаза.

И увидел ее.

Шанель.

Или то, что от нее осталось.

Медленно я шагнул вперед, приближаясь к той чудовищной картине, которую устроил мой отец. Воздух был пропитан приторно-сладким запахом разложения, он царапал ноздри и грозил задушить меня. Я уже сталкивался с этим запахом раньше, на местах битв и казней, но сейчас все было иначе.

Сейчас это касалось меня лично.

Кожа Шанель, некогда сияющая и темно-коричневая, приобрела мертвенно-серый оттенок, страшно потемнела и растрескалась, как пересохшая земля после засухи. Куски сгнившей плоти отслоились, обнажая высохшие, мертвые внутренности.

Ее волосы, когда-то густые, длинные пряди, в которые я мечтал запустить пальцы, исчезли, оставив лишь проплешины и пятнистые участки кожи и плоти на голове. Ее полные губы, теперь сморщенные и втянутые, обнажали гнилые зубы, и в этой предсмертной гримасе они смотрелись жутко и гротескно. Пальцы были прижаты к бокам, скрюченные, словно хрупкие когти давно умершего существа, вытащенного из земли.

Боже мой. Что, черт возьми, с ним не так?

Она была обнажена.

Я остановился в десяти футах от нее, не в силах подойти ближе.

Унижение обрушилось на меня, как удар в грудь. Дело было не в том, что ее тело, каким бы изуродованным оно ни стало, могло вызвать во мне желание. Нет, дело было в оскорблении, которое невозможно было отрицать. Мой отец свел Шанель, женщину, когда-то повелевавшую залами и державшую в руках весь Запад, к простой кукле в своей извращенной игре.

Ты вообще помнишь, что значит сражаться с честью?

Ярость бурлила во мне, несмотря на усталость.

Ее голова свесилась набок. Безжизненные глаза смотрели в пустоту, и все же они пронзали меня насквозь.

Умоляли.

Обвиняли.

Запах разложения стоял так близко, что казался незваным призраком. Он был везде, неотвратимый, оплетал меня, пока я оставался неподвижным, глядя на изуродованное тело Шанель.

Но чем дольше я смотрел, тем меньше этот запах имел значение.

Тем меньше имела значение она.

Это уже не Шанель.

Шанель давно ушла.

Не поддавайся ярости и не действуй необдуманно. Именно этого он добивается.

Вместо этого… подожди и подумай.

Я посмотрел на ситуацию глубже.

Хорошо.

Это выставление ее обнаженного мертвого тела на всеобщее обозрение было задумано как насмешка. Жестокая пародия на женщину, которой Шанель когда-то была, созданная моим отцом, что всегда преуспевал в манипуляциях и контроле.

Я заставил себя дышать ровно.

Ладно.