Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

—...ничего не даст.

— Дай я зайду, и мы поговорим.

— Зачем, Егор? Сколько раз мне еще повторить, чтобы ты понял?

Теперь ничего не понимаю я: почему Элина не хочет его впускать? Неужто поссорились? Это хорошо, если так.

— Что еще мне сделать, а? — повышает голос Боцманов.

— Ничего, и я давно тебе это сказала.

— Я же помогал тебе! — возмущается Егор.

— Спасибо, — хмыкает Элина, — но если ты старался только для того, чтобы я к тебе вернулась, то... прости, не сработало.

В смысле? Неужели это то, о чем я думаю? Дыхание резко перехватывает, и меня распирает от радостного волнения. Это что же выходит, они не вместе?

Я расплываюсь в злорадной улыбке, того и гляди, щеки порвутся, и внимательно слушаю дальше.

— А что тогда сработает? Что еще мне сделать, скажи!

— Ничего, Егор. Ты изменял мне в том месте, где мы жили, на нашей кровати. Ты врал мне. Ты украл мои деньги. Ты даже кольцо попросил вернуть, да еще и меня во всем обвинил напоследок. Или ты забыл все свои мерзкие слова? Я вот помню! Ты правда думаешь, что несколько букетов и помощь с краном это изменят? Я не люблю тебя.

— А кого любишь? Этого придурка Вильмана? Да на фиг ты ему не упала!

— Не твое дело.

— Э нет, милочка, так не пойдет. Я столько времени на тебя угрохал, ты мне должна.

— Не трогай меня!

— Хорош кочевряжиться...

— Отпусти, хватит!

Я больше не мешкаю — взлетаю наверх и застаю следующую картину: дверь в квартиру раскрыта, Боцманов прижимает Элину к стене в углу и лапает своими грязными руками, пытается задрать платье, а она всеми силами старается его отпихнуть.

В мгновение ока по венам растекается дикая неконтролируемая ярость, в кровь выплескивается слоновья доза адреналина, и я бросаюсь на урода, который посмел тронуть мою Элину.

Отрываю его от нее и валю на пол.

— Урод! — рычу не своим голосом и начинаю бить его холеную морду. — Никогда! Не смей! Ее! Трогать!

Каждое слово сопровождаю ударом, пока не слышу словно издалека голос Элины и не ощущаю ее руки на плечах:

— Хватит, Марк, хватит! Остановись, пожалуйста, ты же его убьешь!

Только тогда моя рука застывает в воздухе, и я смотрю, что натворил: правый глаз Боцманова заплыл, из его носа течет кровь, как и изо рта. Нехотя встаю с него, и он, шатаясь, поднимается и нехорошо прищуривается целым глазом:

— Твоей мамочке это будет дорого стоить, Вильман!

— Пошел вон! — реву я, и Егор предпочитает не спорить, бредет к двери, оставляя за собой несколько уродливых капель крови.

Я закрываю за ним дверь, оборачиваюсь к Элине и только теперь замечаю, что ее трясет, а глаза полны слез.

Она шепчет:

— Как он мог...

Сердце болезненно сжимается, я подлетаю к ней и прижимаю к себе, начинаю гладить по голове.

— Все закончилось. Он больше не посмеет тебя тронуть, я обещаю.

Чувствую, как она напрягается всем телом, но не отпускаю, наоборот, прижимаю к себе еще крепче, и тогда она расслабляется, дает волю чувствам.

Ее плечи сотрясаются от рыданий, которые рвут меня на части. Она плачет так горько, так надсадно, что я чувствую себя гаже некуда. Если бы только мог забрать ее боль себе, сделал бы это с радостью.

Какой же я кретин... Только теперь понимаю, что моя сильная и храбрая Элина на самом деле невероятно нежная, хрупкая и ранимая. Я должен был защищать и оберегать ее, приказать накопать о Боцманове больше информации — вполне возможно, вышел бы на мать, и тогда этого всего не случилось бы. А вместо этого я оберегал свои обиды, взращивал ревность и щедро ее поливал.

Проходит минута, две, три, и Элина затихает. А я наслаждаюсь нашей близостью, каждой клеточкой тела ощущаю, где ее тело соприкасается с моим, и хочу одного: стоять так целую вечность. Только бы не отталкивала... Разве я многого прошу?

Однако вскоре она все-таки шевелится, и я нехотя раскрываю объятия. Шумно вздыхаю — настало время тяжелых объяснений.

И словно в воду гляжу.

Элина отступает на шаг, внимательно смотрит на меня еще мокрыми от слез глазами и сипло спрашивает:

— Марк, что значили слова Егора? Что твоя мать ему ответит? Откуда он ее знает?

На самом деле он сказал не совсем это, но какая разница. Я-то надеялся, она не обратила внимания на этот его выпад.

Я собираюсь с духом и мрачно цежу:

— Я действительно ничего об этом не знал. Прошу тебя, поверь, я бы никогда так с тобой не поступил... Егор обхаживал тебя не по своей воле, а по указке моей матери. Понятия не имею, зачем ей это понадобилось, ведь она знает, что мы расстались.

Элина охает и округляет глаза, неверяще мотает головой, а потом ее губы начинают дрожать.

— О господи... Так вот почему... вот откуда... а я-то думала...

Она бормочет что-то еще, но у меня не получается разобрать, что именно.

— Обещаю, ты его больше никогда не увидишь. Я только сегодня узнал, что мать платила Боцманову, чтобы он к тебе вернулся, и сразу поехал к тебе. Звонил, но ты трубку не брала...

Я смотрю ей в глаза и вижу, как там плещется боль.

Элина отшатывается от меня и бледнеет.

Черт! Неужели не верит?

— Да послушай же меня, я клянусь тебе, я не знал!

— Уходи.

Она говорит так тихо, что я поначалу решаю, что это мне почудилось, однако ее голос становится громче и увереннее:

— Уходи!

Я стою на месте, и она срывается на крик:

— Убирайся. Видеть тебя не могу! Ни тебя, ни твою мамашу придурочную! Вы оба больные на всю голову!

Нет, Элина просто что-то не так понимает, я сейчас объясню еще раз. Делаю шаг к ней, однако она чуть ли не отпрыгивает, указывает пальцем на дверь и начинает плакать:

— Выметайся!

— Элина...

Мы с вызовом смотрим друг на друга, и я мысленно повторяю одно и то же: никуда не уйду. Наверное, она читает мрачную решимость в моем взгляде и вздыхает.

— Пожалуйста, уходи...

Ее тихий, полный мольбы голос причиняет неимоверную боль, впивается в мое сердце, словно ржавый гвоздь. Лучше бы кричала.

Меньше всего на свете мне хочется оставлять ее одну, и я продолжаю стоять на месте, надеясь, что она вот-вот успокоится и передумает.

Тщетно. Элина