Наследница - Мэри Каммингс

— Да нет. Он сказал, что тетя Жермен меня ищет — я ей перезвонила, думала, что-то срочное...

— Ну, и что ей надо? — спросил он, наливая ей свежий кофе взамен остывшего и впихивая в руку слойку — когда Рене о чем-то задумывалась, то забывала о еде.

— Оказать моральную поддержку любимой племяннице, ставшей жертвой развратного авантюриста, — она скривилась, после чего, обнаружив в руке слойку, откусила изрядный кусок и начала молча сердито жевать. Выражение лица у нее было такое, словно она откусывала голову любимой тетушке.

— Она тебе что-то не то сказала?

— Да нет, все как раз в ее стиле. И что Виктор ей никогда не нравился — ах, ах, вот что происходит, когда выходишь замуж за человека «не нашего круга»! И слава богу, что у меня нет ребенка от этого негодяя, и ах, как жалко, что в этом году я не даю традиционный Рождественский бал и у нее нет повода заказать новое платье! А под конец спросила, когда я собираюсь возвращаться домой — ей, видите ли, не терпится меня увидеть.

Эти слова набатом прозвучали в голове Теда: «возвращаться домой...» Стараясь ничем не выдать, как у него сжалось сердце, он небрежно спросил:

— Ну, и что ты ей ответила?

— Сказала, что не знаю, а сама как представила себе, что снова вхожу в дом, где все им... пропитано — и так тошно стало! Те же стены, та же мебель — и лица те же. Как будто ничего не изменилось, а все это, — обвела рукой вокруг, — только во сне было.

— Я точно не сон, — рассмеялся Тед и, подойдя, обнял ее за плечи и потерся щекой о макушку. — Я самый что ни на есть настоящий!

Настоящий... весьма настоящий — и, черт бы все побрал, изголодавшийся по ней до такой степени, что самому не верится. Она опять спала на диване! Точнее, не опять, а все еще, с тех самых пор!

Он видел, что Рене пока что так и не пришла в себя после пережитого потрясения. Правда, уже не лежала, отвернувшись, на диване, но прежняя — смеющаяся и радостно бросающаяся ему навстречу девушка все не возвращалась. Да, она отзывалась на поцелуи, не избегала прикосновений, но сама инициативу не проявляла. И печаль в глазах — словно, что бы она ни делала, думала она при этом о чем-то своем, не слишком веселом...

После завтрака Тед решил съездить в контору — узнать последние новости и рассчитаться с Жувеном. На обратном пути купил газеты, просмотрел их — нет ли там чего-нибудь уж очень неприятного?

Обнаружил статью под названием «Виктор Торрини и две его жены», с портретом Виктора и, по обе стороны от него — фотографиями Марии и Рене. Значит, до Марии уже добрались... В статье журналист полунамеком — так, что и не придерешься — ставил вопрос: а не знала ли Рене обо всем с самого начала? Не хватало еще, чтобы они полезли сейчас к ней с подобными вопросами...

Вернувшись, Тед понял, что утренний разговор дал свои плоды: Рене решила сделать так, чтобы, как она выразилась, «там Виктором и не пахло!» — и не стала медлить ни минуты. В гостиной сидел Робер, который уже завтра должен был лететь в Цюрих — присматривать за ремонтом дома, сама же Рене была целиком поглощена организацией предстоящего ремонта.

Весь день она то звонила по телефону, то садилась за стол и начинала объяснять Роберу свои идеи по поводу того, как должен выглядеть обновленный дом: «посмотри наверху тот гарнитур в цветочек — помнишь, у него еще лапки кривенькие!» или «а занавески хорошо бы посветлее и попрозрачнее...» Тед не всегда понимал, о чем идет речь, но вид у нее был деловитый и уверенный, да и глаза ожили.

Робер ушел лишь поздно вечером. После его ухода Рене еще немного посидела с отрешенным видом, бормоча что-то про себя — потянулась и обернулась к Теду.

— Вроде я все предусмотрела... В любом случае я ему велела звонить каждый день — ничего?

Он молча пожал плечами, не желая показывать, что ему не по себе было слушать ее разговоры о том, как будет выглядеть ее дом в Цюрихе. Дом, в котором она будет жить, уехав от него...

Наверное, она заметила что-то в его лице и спросила:

— Ты на меня сердишься?

Тед покачал головой, взял ее руку и стал водить ею по лицу, закрыв глаза и легонько целуя хрупкое запястье. Почувствовал, как свободной рукой она ерошит ему волосы, и спросил, не слишком надеясь:

— Пойдем спать? Поздно уже.

Рене тихонько вздохнула.

— Не жди меня, ложись, — сейчас должно было последовать «я лягу на диване», но вместо этого Тед вдруг услышал: — Я хочу еще ванну принять.

Его сердце, казалось, на миг остановилось, а потом сделало пару лишних ударов. Но внешне этого бы никто не заметил — он усмехнулся, отпуская ее руку, и попросил:

— Пропусти меня вперед — мне нужно побриться.

Он лежал, прислушиваясь к плеску воды и чувствуя себя глупым мальчишкой, влюбленным и нетерпеливым. Пытался напомнить себе, что ничего особенного не происходит, что это его девчонка, та самая, с которой он уже десятки раз занимался любовью — но сердце колотилось и кровь шумела в ушах, не заглушая, впрочем, еле слышные звуки, доносившиеся из ванной, а воображение подсовывало картинки, которые соответствовали этим звукам.

Она встает, и капли воды скатываются по коже... запрокидывает голову, вытирая шею... полотенце скользит все ниже...

Щелчок задвижки раздался неожиданно, и через секунду Рене появилась в дверях. Тед специально оставил гореть торшер, чтобы видеть ее, и теперь, опершись на локоть, смотрел, как она идет к нему — а глаза почему-то неуверенные… как в первый раз. Попытался улыбнуться, чтобы подбодрить ее, протянул руку и дотронулся до влажного плеча, на котором кое-где поблескивали капельки воды.

Он всегда считал себя хорошим любовником и все знал, и все умел — но в этот раз то, что он знал и умел, было забыто. Осталось лишь непослушное, рвущееся вперед тело и руки, которые что-то делали — сами, не спросясь его, но, наверное, правильно, потому что с каждым мгновением становилось все лучше и лучше. Тихие вскрики звучали, как музыка, от запаха цветов мутилось в голове, и Тед балансировал на грани пропасти, упиваясь волшебным ощущением шелковистой кожи под губами.

Всюду — с ним, вокруг, частью его самого — была она, и внезапно захотелось закричать — неважно что, лишь бы выплеснуть из себя восторг и ужас, и боль, и наслаждение — потому что он сорвался и летел, и обратного пути уже не было!

Он закричал то единственное, что сейчас билось в голове, оставаясь важнее всего на свете:

— Рене!.. — и, изливаясь в нее, непослушными губами повторял как молитву, все тише и тише: — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя... я... люблю... тебя...

Последнее слово, последнее содрогание — и он рухнул, продолжая изо всех сил прижимать Рене к себе, чтобы не дать исчезнуть, потому что она — его, только его, единственная — его, и ничего другого быть не может и не должно...

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ