Победитель, или В плену любви - Элизабет Чедвик (Англия)

Харви был полностью поглощен своим делом и прямо подскочил на табурете, пытаясь встать перед посетителем.

— Алекс! — Широкая улыбка расплылась по его лицу. Он вытер тряпкой руки и, добравшись до своей палки, выпрямился. — Алекс, мальчик мой, я молился о том, чтобы ты приехал!

Он сделал два хромающих, неровных шага, и не больше, поскольку Александр двумя большими шагами пересек расстояние, разделяющее их, и обнял брата. Объятие было пылким, эмоциональным и затем прервалось, поскольку Харви почти потерял равновесие. Его руки вцепились в плечи Александра, и Александр подхватил его.

— Я все же не такой устойчивый, — сказал Харви с сожалением, пока выпрямлялся, и сделал осторожный шаг назад так, чтобы рассмотреть Александра от макушки до пальцев ног. — Ты напоминаешь ухоженного молодого жеребца, бодающего двери конюшни.

— Это комплимент?

— Нет, только то, что видят мои глаза.

Харви отошел подальше, чтобы вымыть руки в ковше воды.

— Здесь, — он махнул, — открой этот водовод для меня.

Александр поднял ковш с непринужденной покорностью.

— И ты смотришься замечательно в облике монаха-новичка, — парировал он, пока наливал воду из ведра в ближайшую бочку и устанавливал ее на место.

Харви захромал во двор и поднял лицо к теплому майскому солнцу.

— Ты уже поговорил с братом Радульфусом?

— Нет, провожатый сказал мне, где ты, так что я направился прямо в конюшню.

— Он не сказал тебе ничего?

— Он должен был сказать?

— Нет, наверное, нет.

Александр посмотрел на брата. Это был удар — обнаружить его в одежде монаха и видеть, как ужасно его нога была повреждена переломом.

Несмотря на серьезность повреждения, Александр ожидал, что брат будет не слишком отличаться от прежнего Харви. Было тревожно видеть его в одежде послушника, смотреть на его костлявое исхудалое лицо.

— Ты вправду стал монахом? — требовательно спросил Александр.

Харви двинулся раскачивающейся походкой в направлении дома для гостей.

— Да, это так, — подтвердил он. — И прежде, чем ты спросишь, я скажу, что не братья ответственны за мое решение. Я принял его сам и за прошедшие с тех пор месяцы не переменил свое мнение.

Александр был ошеломлен.

— Ты внезапно обнаружил призвание? — спросил он недоверчиво.

— Можно и так сказать. — Харви скрестил пальцы свободной руки и поднял их вместе. — Я был близок к смерти. Я слышал ее дыхание, а потом меня отпустили. Я рассудил, что мне, должно быть, позволили жить для какой-то иной цели, чем стать покрытым язвами нищим у ворот Руана. Посмотри на меня, я больше не могу зарабатывать на жизнь мечом. Посмотри на то, что эти одежды скрывают. — У входа в гостевой дом он остановился на дорожке и поднял наплечник и одежду.

Потрясенный, Александр посмотрел на выточенный деревянный обрубок, прикрепленный кожаными ремнями к верхней части ноги Харви.

— Выбор был — это или смерть, — сказал Харви мрачно. — Сначала я хотел умереть, но Радульфус убедил меня в другом. Я доволен, что он сделал… В основном.

— И из-за этого… Боже милосердный, ты захотел стать священником? — Александр не мог скрыть дрожь отвращения в своем голосе.

Харви сжал губы.

— Это была одна из причин, но не та, которая заставила меня принять решение. Ты отказался от монастыря, но это не подразумевает, что я должен отклонить это тоже.

Харви опустил одежду и вступил в гостевой дом.

Теперь, когда Александр знал, что Харви потерял ногу, его пристальный взгляд неодолимо тянулся к деревянному обрубку.

— Так что было твоей главной причиной? — спросил он, не в силах преодолеть враждебность тона.

Харви примостился на уютной скамье между окнами. Солнечный свет падал на пол и отражался на плитках, окружающих центральный очаг, где лежали готовые бревна, еще не зажженные.

— Ты не поверишь, если я скажу, — засмеялся он. — Действительно, я даже не уверен, верю ли сам себе.

— Я хочу услышать это, так или иначе.

Харви указал на дубовый буфет с вырезанными на нем шиповником и виноградными листьями.

— В той бутылке должно быть вино.

— Вам разрешают пить? — Александр бросил на него взгляд через плечо и подошел, чтобы наполнить два кубка.

— Для лекарственных целей — да, — ответил серьезно Харви. — В первые дни они напаивали меня похлеще брата Руссо.

Александр принес два кубка к нише и сел рядом с Харви.

— Скажи мне, — попросил он.

Харви посмотрел на темную поверхность вина.

— Это было твое письмо, которое наставило меня на путь, — там ты написал о брате Алкмунде, повышенном в должность приора в Кранвелле.

— Почему это заставило тебя пожелать принять тонзуру? — спросил Александр, совершенно расстроившись. — Это лишь показывает продажность духовенства.

— Они не все продажные, — возразил Харви. — Здесь я столкнулся только с добротой и поддержкой. Лучший способ удалять гниль — изнутри. Я больше не могу сражаться с мечом и копьем, но однажды я смогу хорошо его отделать, очень хорошо. Теперь я учусь, чтобы бороться другим оружием, и затем выгоню приора Алкмунда из Кранвелла и увижу его лишенным духовного сана.

Александр был почти готов рассмеяться в лицо брату, но сжигающее предопределение остановило его, так же точно, как и мысли, пришедшие на смену первоначальной реакции. На первый взгляд, Харви не был создан из материала, из которого сделана монашеская братия. Он не имел никакого образования, и его натура была проста и прямолинейна. Он также имел весьма сомнительный жизненный опыт, но это было только на первый взгляд. Простой и прямолинейный, он не хотел отставать в интеллекте или амбиции. Несмотря на свое предвзятое отношение к духовенству, Александр знал, что существовали движения, чтобы избавиться от язв мирских, которые пожирали целостность церкви. Харви мог быть не просто кандидатурой, призванной освежить замшелые соломенные тюфяки, — и его слабости могли бы стать преимуществом ничуть не меньше, чем постная ученость.

— Тебе нечего сказать? — спросил Харви, поскольку пауза затянулась. — Ты думаешь, действительно ли я безумен или просто дурак?

Александр вздохнул и покачал головой.

— Я думаю, что ты знаешь, что делаешь, но ты откусил слишком большой кусок, чтобы прожевать.

Харви пожал плечами.

— Однажды, не так давно, я видел мальчика, кожа да кости, который потрясал мечом перед соломенным чучелом и клялся, что в один прекрасный день он станет победителем турниров, столь же великим, как Уильям Маршалл.

На лице Александра появилась улыбка, хотя и кривая.