Зажечь небеса - Эмма Скотт

– Как быстро я могу ходить? – спросил я.

– Ага, слышу голос бегуна. – Энджи рассмеялась. – Не переусердствуй, Барри Аллен. Максимальная скорость костюма – одна миля в час.

– Это начало, – сказал я.

Отем вытерла слезы и нахмурилась.

– Кто такой Барри Аллен?

– Флэш, – ответил я. – Доктор – фанатка комиксов. – Я одобрительно посмотрел на Энджи. – И большая умница.

Энджи рассмеялась.

– Аминь, брат.

Я посмотрел на Коннора. Мы с ним понимали друг друга без слов, и во взгляде лучшего друга я прочитал счастье и любовь.

Я посмотрел на Отем – не снизу вверх, а сверху вниз – и сказал:

– Какая у тебя красивая макушка.

Отем тихо засмеялась, но тут же плотно сжала губы. Я остановился, выпустил рукоятку костыля и коснулся ее лица.

– Как ты?

Отем кивнула, но тут же покачала головой.

Я повернулся к Коннору.

– Ты не мог бы оставить нас на минутку?

– Конечно, старина.

Он быстро сжал мое плечо и отошел к Энджи и Карлу.

Я посмотрел на Отем сверху вниз.

– Что не так, малышка?

– Это хорошо для тебя, – ответила она. – Этот экзоскелет сделает тебя здоровее. Я собираюсь заставить страховые компании оплачивать экзоскелеты, чтобы они стали доступны всем, кому он нужны. Но, Уэстон…

– Что такое?

– Несмотря ни на что, – проговорила Отем. Она погладила ремни, фиксирующие на мне экзоскелет – таким жестом женщина поправляет галстук и пиджак на любимом мужчине. Несмотря ни на что, я тебя люблю. Люблю вне зависимости от того, в инвалидном ты кресле или нет, сидишь или стоишь. Просто хочу, чтобы ты это знал.

– Я знаю, – ответил я, крепче сжимая рукоятки костылей. – Знаю.

Отем прижалась щекой к моей груди, точно к тому месту, где ремни, перетягивавшие мой торс, образовывали квадрат, оттянутый футболкой. Она обняла меня, насколько позволяла висевшая у меня за плечами батарея, но громоздкий аппарат не давал мне в полной мере ощутить прикосновение ее тела.

– Я не могу тебя обнять, когда на мне эта штука, – прошептал я ей в макушку.

– Всё равно я тебя чувствую. И я так счастлива. А ты счастлив?

Сейчас я испытывал искреннюю, незамутненную радость. И я это заслужил. Я встал на ноги задолго до того, как надел экзоскелет, и теперь мог постоять за себя. Если бы Энджи Маккензи повстречалась мне два года назад, я бы много месяцев переживал из-за ограничений, которые накладывал на меня экзоскелет – просто чтобы скрыть засевший в моей душе страх.

Я стал бы использовать экзоскелет, чтобы убегать.

– Я счастлив, – сказал я. – Я был счастлив задолго до того, как надел этот экзоскелет, и собираюсь быть счастливым, когда сниму его.

Из груди Отем вырвалось рыдание. Она отстранилась, вытянула шею, привстала на цыпочки и поцеловала меня.

– Я знала, что ты будешь чувствовать себя именно так, но мне хотелось услышать это от тебя. Чтобы ты произнес это вслух. – Ее глаза сияли, улыбка ослепляла. – Пойдем дальше.

Мы медленно зашагали по залу. Я делал один шаг за другим, а моя чудесная девушка шла рядом со мной. Ее мягкие пальцы обхватили мое запястье, потому что из-за костылей мы не могли держаться за руки. Пока не могли.

«Но это начало».

* * *

Август…

Я просматривал почту, и взгляд зацепился за один из конвертов.

Колледж Эммерсон, приемная комиссия

– Черт… – пробормотал я.

Окончив Амхерст и получив экономический диплом, я с полной самоотдачей отучился еще два семестра на курсе «Стихосложение и поэзия», с тем чтобы позже подать заявку в Колледж Эмерсон для получения степени в области писательского мастерства. Ответ наконец-то прибыл, но конверт оказался чертовски тонким, не может быть, чтобы в таком тоненьком конверте лежало письмо о зачислении.

Я не стал вскрывать письмо.

– Мать твою…

Мы с профессором Ондивьюжем договорились, что вместе откроем письмо из приемной комиссии, но на секунду я подумал: «К чему заморачиваться?»

И всё же я дал слово. Вместо того, чтобы разорвать конверт и подтвердить свое разочарование, я сунул его в рюкзак, где уже лежал томик «Последняя песня Африки», сборник стихов профессора Ондивьюжа, а затем направился в кампус.

Профессор Ондивьюж поднял глаза, когда я постучал костяшками пальцев по открытой двери его кабинета. Улыбка исчезла с его лица, когда он увидел мою мрачную мину.

– Оно пришло, – сказал он.

– Да, пришло. – Я положил конверт на стол.

Профессор разорвал конверт и достал письмо.

– Оно слишком тонкое, да? – проговорил я. – Если бы они сказали «да», то прислали бы толстый пакет с подробной информацией и…

– Т-с-с. Я читаю.

Я качался на задних колесах инвалидного кресла, пока профессор читал, его лицо было бесстрастным. С безумной медлительностью он положил письмо на стол, скрестил руки на груди и посмотрел на меня.

– Ну что?

– Мне жаль, Уэс.

Я приземлился на все четыре колеса, и мое сердце тоже упало.

– Дерьмо.

– Но тебя приняли в Колледж Эмерсон для получения степени в области писательского мастерства.

Разинув рот, я смотрел, как профессор, хохоча, подходит и обнимает меня.

– Вам жаль? – проговорил я, пытаясь, чтобы голос звучал зло, но получалось плохо, потому что меня затопило безмерное облегчение.

– Я очень рад за тебя, – сказал профессор Ондивьюж. – Но мне жаль, что ты уедешь.

– Мне тоже, – сказал я, – но она поступила в Гарвард.

Я никогда не уставал повторять это.

– Конечно, поступила. Прекрасная Отем, – сказал Ондивьюж с улыбкой и скрестил руки на груди. – Объект твоей страстной привязанности.

– Я многим вам обязан, – хрипло проговорил я.

– Ты ничего мне не должен. Я прошу у тебя одного: проживи свою жизнь с правдой, честью и уважением к мечтам и талантам своего сердца. – Он хитро улыбнулся. – А, и еще хочу иметь подписанный экземпляр твоего первого сборника стихов, когда его опубликуют.

Я кашлянул и прочистил горло, не желая уходить, однако пришло время двигаться дальше. Нужно было попрощаться с этим человеком, так же как Отем на другом конце города сейчас прощалась с Эдмоном (и наверняка рыдала ему в фартук).

Я не собирался плакать перед профессором Ондивьюжем, хотя сдержаться было очень трудно.

Тут я вытащил из своего рюкзака изодранный, потертый, весь в закладках томик его стихов «Последняя песня Африки».