Упал. Очнулся. Папа! - Янина Логвин

* * *

Засыпала долго. Сердце болело не на шутку, душу щемила тоска, а телу было одиноко. Невыносимо одиноко в моей не такой уже и большой кровати.

За мыслями и укорами совести не заметила, как подушка под щекой стала мокрой. Я не могла себе позволить плакать при детях, но оставшись наедине дала волю слезам. Чтобы остановить их — тихие и колючие, попробовала крепко зажмуриться, но не помогло — от мыслей все равно не спрячешься. Пришлось вставать и идти в ванную комнату. Долго умываться холодной водой, но и здесь Андрея оказалось слишком много: бритва, зубная щетка, футболка… Сейчас каждая мелочь бросалась в глаза, словно хотела крикнуть и заявить, кому она принадлежит.

Даже удивительно, как быстро и как много места Андрею Воронову удалось занять в моей жизни.

Горячий кофе не успокоил, а Тамарке звонить было уже поздно. А вот вставать утром предстояло рано — недаром шеф меня заранее уведомил о предстоящем совещании. Следовало учесть каждую деталь, важность мероприятия и подготовить кабинет к собранию главных лиц компании. Вчера я встретилась с менеджером клининговой службы и созвонилась с флористами, обсудила меню с шеф-поваром близлежащего ресторана, который находился в соседнем здании, и предупредила охрану на входе держать подъезд к управлению свободным. Иногда такие совещания могли длиться до восьми часов, и мне, как секретарю, необходимо было все учесть.

Когда утром открыла глаза, было еще темно и показалось, что я и не спала вовсе. Воронов вновь возник в мыслях и стоило представить его лицо — гнев и обиду в ледяном взгляде, и идти на работу не хотелось. Пожалуй, впервые за все время моей службы в «Сезаме», было стыдно и страшно.

Я понимала, что в больнице у Андрея еще был шок, поэтому он не успел до конца осознать все, во что я его втянула. Теперь же ему с лихвой должно было хватить времени, чтобы все вспомнить, разложить по полочкам и преисполниться ко мне не только гневом, но и чем-нибудь похлеще — вроде презрения или даже ненависти. Человеку с таким обостренным чувством гордости и собственного достоинства, как у Воронова-младшего, трудно будет понять мои мотивы. Недаром и Матвею Ивановичу сложно было найти с внуком общий язык. И все же я надеялась, что когда-нибудь это случится.

Вот мысль о старике-Воронове и помогла. А еще понимание, что скорее всего сегодняшний день окажется для меня не только последним рабочим днем в этом году, но и вообще последним рабочим днем в этой компании.

Я приняла душ и высушила волосы. Привычно привела себя в порядок, собрав длинные пряди в пучок на затылке. Подкрасила глаза и губы, чтобы не казаться совсем уж бледной после бессонной ночи. Надела белую блузку и светло-синий костюм с прямой юбкой и узким жакетом на одну пуговицу. Машинально воспользовалась туалетной водой. С трудом собрав Сонечку в садик, поцеловала еще сонную Риточку в щеку, взяла с грустного Степки слово не вредничать в школе, и пошла на работу.

Совещание совета директоров я объявила на 10:30, взяв во внимание тот факт, что генеральный директор возвращался из поездки и мог задержаться. Каждую минуту, приближающую стрелку часов к десяти часам утра, сердце билось, как сумасшедшее, словно это я приближалась к краю обрыва. Я уговаривала себя держаться профессионально, но все равно, когда без семи минут десять дверь в приемную распахнулась и на пороге возникла высокая фигура Воронова — в строгом костюме при галстуке и дорогом пальто, безупречно сидевшем на широких плечах, я с этого обрыва сорвалась и затаила дыхание…

Не задержался. Сердце замерло, и стало совершенно ясно, что мы еще не готовы оказаться лицом к лицу.

Вернее, что я еще не готова.

Андрей успел подстричься, и темные волосы лежали надо лбом идеально. А судя по тому, что в них посверкивали нерастаявшие снежинки — шеф нигде не замешкался и вихрем пронесся через все здание на свой этаж. Войдя в приемную с кожаным портфелем в руке, он замер на пороге и впился в меня взглядом коршуна, сдвинув к переносице черные брови.

— Андрей Иг-горевич? — я поднялась из-за стола, чувствуя слабость в ногах. — З-здравствуйте.

Он стоял и молчал. И было в его глазах столько всего, а самое главное, осуждения, что я не выдержала и отвела взгляд первой. Захотелось тут же сесть и прикрыть лицо рукой, чтобы не видеть в них обвинения, и не помнить, какой они меня видели.

Андрей не поздоровался. Так же молча твердым шагом прошел мимо к своему кабинету, распахнул дверь… Я выдохнула и села. И вдруг, остановившись, громыхнул этой дверью о дверную коробку так, что я взвилась на ноги, а в приемной задрожали стекла (ну, образно выражаясь, как принято в книгах). Повернулся и в два шага оказался у моего стола. Навис над ним, едва не касаясь своим носом моего.

— Ты сказала, что твой начальник редкий сноб и дала понять, что его терпеть не можешь!

Ну, не совсем так, но в общем-то близко. Однако ответить ничего не успела, потому что вслед за рыком Воронов швырнул портфель, и он буквально впечатался в стул, на котором еще недавно сидел Долманский.

— Ты меня обманула, и я тебе не муж!

Ну вот, говорю же, успел разложить по полочкам.

— Д-да.

— И это не мои дети!

— Не твои.

— И я никогда тебя не совращал в шестнадцать лет!

Щеки вспыхнули ярче прежнего. Ну зачем так кричать-то?

— Никогда.

— И цветов не дарил и не пел под школьным окном песни, как последний дурак, срывая уроки!

— Что? Я такого не говорила.

— Неважно! Зато Костя сказал! И я не был у тебя первым. И ты у меня не была!

Дверь в приемную оставалась открыта и сюда в любую минуту мог кто-нибудь войти. Я с беспокойством покосилась за плечо шефа.

— Андрей Игоревич, пожалуйста… — попробовала вернуть Воронова к действительности. — У вас совещание.

— Да плевать! — но ему точно было не до него. — Петушок, как ты могла?!

Слова болезненным укором осели на совесть, и я опустила глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍