Гарем - Патриция Грассо

Боль стала невыносимой, и Эстер решилась открыть глаза и бросить взгляд на свою руку.

— О боже! — прошептала она и потеряла сознание.

— Слава аллаху, она в обмороке! — сказал Халид матери. — Крепче держи ее руку.

Михриму не нужно было обучать, что и как делать в подобных случаях. Она намертво вцепилась в руку невестки, в то время как Халид осторожно извлекал кинжал. Из сквозной раны обильно хлынула кровь. Халид перевязал руку жены полоской тонкого полотна, но на белой ткани сразу же проступило алое пятно, и с каждой секундой оно увеличивалось в размерах. Где же этот проклятый мавр-лекарь?

— Она остановила удар, предназначенный мне, — сказала Михрима. После того как непосредственная опасность миновала, к ней пришел страх. Она трепетала при мысли, что безжалостная сталь могла вонзиться в ее тело.

Халид промолчал. Он мысленно клял себя самыми последними словами. Никак нельзя было разрешать женщинам посещение базара, когда Форжер рыскает по Стамбулу.

Дверь распахнулась, и запыхавшийся лекарь вбежал в комнату. Он промыл рану, наложил швы, прикрыл повязкой с целебной мазью.

— Рука принцессы скоро заживет, — заверил Халида мавр. — Шрамы останутся, но будут почти незаметны.

Халид выслушал лекаря, кивнул и покинул спальню.

Ему нужно было опросить свидетелей и узнать все подробности неудавшегося покушения.

Прежде чем расстаться с пациенткой, мавр передал Михриме пакетик со снадобьем.

— Когда принцесса очнется, дайте ей этот болеутоляющий порошок.

Михрима несла в одиночестве караульную службу возле постели невестки. Маленькая дикарка сегодня спасла ей жизнь. К тому же, очевидно, она искренне полюбила ее меченного уродливым шрамом сурового сына. Вероятно, Эстер смогла увидеть в нем то, что другим было недоступно.

— Я не умру? — шепотом спросила Эстер после нескольких минут забытья, которые Михриме показались часами.

— Конечно, нет. Лекарь зашил твою рану. Он сказал, что ты скоро поправишься, а на память останутся лишь крохотные шрамы.

Лицо Эстер исказилось в страдальческой гримасе. Михрима поспешила к двери и приказала дежурившей там рабыне принести кубок с шербетом.

— Где Халид? — спросила Эстер.

— Пытается ухватиться за кончик оборванной нити, хотя это бесполезно. Убийца мертв, а те, кто нас охранял, — тупые ротозеи. Я восхищаюсь твоей храбростью, ты спасла мне жизнь!

— Если бы я сознавала, что убийца покушается на тебя, я бы не стала ему мешать, — неожиданно для себя самой выпалила Эстер.

— То, что ты сказала, — неправда, — покачала головой Михрима. — Ты нарочно чернишь себя.

— Надеюсь, твои слова не означают, что ты теперь меня полюбила?

— Нет, но я узнала тебя получше.

— А как поживает Омар?

— Маленький евнух полностью выздоровеет к утру. Лекарь осмотрел его и дал лекарство.

Юная рабыня внесла кубок с шербетом и удалилась. Михрима добавила туда немного порошка, размешала пальцем и предложила напиток невестке. Эстер резко мотнула головой.

— Выпей шербет.

— А потом я засну?

— Да.

— Во сне я вижу кошмары.

— Какие?

— Они тебя не касаются. — Эстер была настороже и натянута как струна. — Лучше скажи, за что ты презираешь своего сына?

Михрима в крайнем изумлении уставилась на невестку и довольно долго хранила молчание.

— Несмотря на его прегрешения, я своего сына люблю, — наконец заявила она.

— Лгунам в вашей стране отрезают языки, — как бы между прочим заметила Эстер.

— Откуда ты взяла, что я не люблю своего единственного сына?

— Я слышала, как ты обвиняла его в гибели своих детей.

— Когда это было?

— Неважно, но я слышала это из твоих собственных уст.

— Временами горечь от утрат затуманивает мой мозг, и невольно обидные слова срываются с языка, — призналась Михрима. — Из-за своего уродства Халид должен быть готов к оскорбительным высказываниям в свой адрес, особенно со стороны женщин.

— О каком уродстве ты говоришь?

— О его шраме.

— Это не уродство. Это знак воинской доблести.

— Рада слышать это от тебя, — с сомнением в голосе произнесла Михрима. — Может быть, аллах и предназначил тебя, по мудрости своей, в жены моему сыну. Плохо лишь то, что он, всемогущий, ошибся немного и прислал дикарку.

Эстер оскорбилась, хотела вскочить и дать бой, но, пронзенная болью, вновь упала на подушки. Обида, беспомощность и боль — все вместе заставили ее горько заплакать на глазах у враждебно настроенной к ней свекрови.

Вошедшему в этот момент Халиду она пожаловалась:

— Твоя мать довела меня до слез. И рука болит нестерпимо.

Халид уже был готов обрушиться на мать.

— Я только хотела успокоить ее, — защищалась Михрима.

— Ты никого не способна успокоить. А все потому, что ты и есть воплощенное зло.

Оскорбленная до глубины души, Михрима направилась к двери, но с порога все же решилась дать совет:

— Если упрямая дура выпьет шербет, прописанный ей лекарем, то боль ее утихнет.

В ответ Эстер собралась с силами и крикнула:

— Ты зловредная, ядовитая ехидна, оставь меня без своих лживых советов!

— Я навещу тебя завтра утром, дорогая, — пообещала Михрима с улыбкой на устах.

— Чтобы убедиться, что я при смерти? — спросила Эстер.

— Разумеется, дорогая, — откликнулась свекровь уже из коридора.

— Обожди! — позвала ее Эстер. Михрима появилась в дверях спальни.

— Ты научишь меня, как дурачить торговцев? Михрима заметно смутилась.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я хочу научиться обводить вокруг пальца торговцев, как это делала ты сегодня. Халид подавился смешком.

— Торговаться — это не значит дурачить, — попыталась поставить на место зарвавшуюся невестку Михрима. — Все продавцы к этому привыкли и именно этого ждут от покупателей.

— Сможешь научить меня? — настаивала Эстер. Михрима выдержала паузу, как бы раздумывая, потом сказала:

— С одним условием. Если ты выпьешь шербет.

— Хорошо. — Эстер пошла на мировую. Халид поднес жене кубок с шербетом. Эстер сделала маленький глоток.

— Все до дна, — строго сказала Михрима.

— Ведьма! — пробормотала Эстер, чем вызвала усмешку Халида.