Яд вожделения - Елена Арсеньева

– Что проку в любви? – сказала онаглухо. – Любовь – птица, сердце – клетка. Пока сидит птица в клетке, всестены источит клювом своим. Боль, мука! Нестерпимо… Но стоит лишь клеткуотворить, выпустить птицу – и сердце пусто, и только тогда понимаешь, чтомучение было счастье. А воля, которой ты птицу предаешь, ей не надобна. Летитбог весть куда… крылья ломает, но в клетку не воротится. А сердце рвется, такрвется…

Сначала она знала, что хочет сказать, но больскрутила, и Алена уже говорила, что в голову взбредет, не слыша, не понимаясебя. Слезы жгли глаза, она порывалась вытереть их, но почему-то руки были какбы скованы, она ими шевельнуть не могла. Кое-как проморгавшись, увидела, что ихдержит Аржанов.

– Послушайте, – заговорил онторопливо, задыхаясь, и видно было, что каждое слово, каждый вздох даются емумучительно. – Ну, коли так… знайте, я еще и теперь могу добиться, чтобыфон Принца оставили в Москве, не то в Петербурге. Можно пустить слух, что еготоже засылают к Демидову, тогда Катерина Ивановна от него вмиг отцепится, самизнаете.

Алена глядела на него с изумлением:

– Да к чему… к чему это, сударь?! Фрицуже мыслями дома, а Катюшка… что Катюшка! Хочет с ним ехать, ну так пускай! Ибумаги дорожные им выправили, и все вещи собраны.

– Вещи? Бумаги? – выкрикнул Аржанов,не заботясь, что на них оглядываются. – А ты? А сердце твое? А Фриц?

– Какой Фриц? Да век бы его не видела!Пусть едет! Пусть в прах рассыплется! Сердце мое – где ты! – отчаяннопрошептала Алена, с тоской вглядываясь в его лицо. Только сейчас онаразглядела, какое это лицо исхудалое, измученное… – Ты – мое сердце.Понимаешь? Да только на что я тебе?

– На что? – хрипло пробормоталон. – На что?.. – И, не отпуская рук, повлек, потянул ее к себе, такчто они вдруг сошлись грудь с грудью, глаза в глаза… Оба враз медленно опустилиресницы, словно невмочь было перенести то, что открыло им слиянье взглядов… и,вздрогнув, испуганно отпрянули друг от друга, когда мимо огромными прыжкамипромчался государь, волоча за собою хохочущую жену и выкрикивая громогласно:

– Англез! Англез с фигурами! Пляшем! Всепляшем!

Меншиков, румяный, веселый (веселье любимогогосударя было тем кресалом, которое высекало искры из его верного сердца),припрыгивал следом, да так, что Дарья Михайловна, которую передал ему Петр, не поспевалаза мужем.

– Танцы, господа! Англез с фигурами! Ктово что горазд! – завопил Александр Данилыч благим матом. – Все впары!

Алена успела увидеть, как расширились еголихие синие глаза при виде ее рядом с Аржановым, при виде их сцепившихсярук, – а затем Алексашка поскакал дальше, обращая свои крики словно бы ковсем, однако Алене чудился в них особый смысл:

– Господа кавалеры! Крепче дам держите,коли склонность взаимную почуяли! Не то налетит бес вроде меня, напроказит,накуролесит! Бесу – веселье мимолетное, а вам слезы! Крепче держите, коли богпослал счастье, не отпускайте своих красавиц!

Аржанов наклонился к Алене, еще крепче стиснулруку.

– Никогда не отпущу, хочешь? –быстро, шало спросил он, а когда Алена без раздумий выдохнула в ответ: «Да!»,на мгновение облегченно прикрыл глаза. И не успела Алена удивиться, что он ещемог – он! – сомневаться в ответе, как Аржанов увлек ее в хороводтанцующих.

Ах, как теперь благодарила Алена Катюшку зато, что подруга заставила ее поглубже запустить руку в кошелек Фрица! Какойнеобычайно нарядной, великолепной показалась она себе вдруг! Каким счастьемоказалось ловить взгляды дам, перебегающих с сияющего лица Аржанова насветящееся лицо Алены, а потом на ее наряд! Ох, какое платье, какое…Шнурованье, щедро расшитое жемчугом, было бледно-золотистым, как и блонды,легким облачком клубившиеся по краю декольте. Лиф шелковый, легкий, слегкатравчатый золотистыми нитями, с золотой лентою вместо пояса. Он расходился нагруди, а юбка была сплошная, очень тяжелая и пышная, но без всяких фишбейнов.Ее сшили из травянисто-зеленой тафты с золотыми и серебряными, а кое-где дажемрачно-красными цветами. Внизу юбку украшала широкая волна жесткой золотойфалбалы. Чудилось, будто Алена стоит на золотом постаменте. А волосы былиубраны золотыми и жемчужными нитями – тонкими, едва заметно проблескивающими впышных русых волосах…

Государь потанцевал немного, снял парик,нахлобучил его опять на хозяина – и объявил, что устал, уходит «полежать»,запретив, однако, гостям расходиться. Сказать по правде, ни у кого и в мысляхтакого не было! Прибыл генерал-прокурор Павел Петрович Ягужинский – душа всехассамблей и балов – и, как всегда, увлек общество своей неистощимой веселостью.Танец, раз начавшись, уже не прекращался: один плавно перетекал в другой.Ягужинский начал с англеза, потом перешел в польский с пируэтами. Затемсоставился новый танец, причем опять прыгали и делали разные забавные фигуры.

Где-то в глубине Алениной души то и деловспыхивало опасение, что, если танец кончится, Аржанов отпустит ее руку, апотому она с увлечением подхватывала всякое па.

По счастью, угомону на Ягужинского не было. Ненаходя новых фигур, он поставил всех в общий круг и предоставил своей даме,госпоже Лопухиной, начать танец, который все по порядку должны были повторятьза ней, с тем, чтобы кавалер следующей пары выдумал что-нибудь новое, ближайшийк нему – так же, и далее до последней пары. В числе многих выдумок былиследующие: Лопухина, потанцевав в кругу, обернулась к Ягужинскому, поцеловала егои потом стащила ему на нос парик, что должны были повторить между собой всекавалеры и дамы. Надо ли говорить, что и Алена сделала это, и только она одназнала, что никогда по доброй воле не оторвалась бы от твердых губ Аржанова… Посчастью, какой-то кавалер, сделав перед своей дамой реверанс, поцеловал ее: ввоздухе тут же воцарилось звучное чмоканье, а Егор коротко, яростно впился вгубы Алены – и тут же отпрянул с несчастным выражением лица. У нее кровьстучала в висках, так, что ехидный смешок Меншикова, мелькнувшего где-то рядом,ей, наверное, просто послышался… Некоторые пары, потанцевав в кругу, начиналипить за здоровье общества, другие прыгали, третьи нюхали табак – словом, всякделал то, что ему подсказывали его находчивость и остроумие. Алена обмирала примысли, что сделает Аржанов, когда настанет их черед, однако сего не случилось –бог весть, к счастью, нет ли.

Ягужинский, выдумщик, связал все пары носовымиплатками и шарфами и начал водить веселую вереницу с собой по всему дому: поэтажам, на чердак, в сад…