Брусничное солнце - Лизавета Мягчило

В его голосе Варваре почудились горделивые нотки, еще мгновение и она вновь вернулась в свой родной облик, Яков опустился скользящим касанием вдоль ее руки, переплел пальцы.

— Я комнату нам подыскал, идем.

— А как же…

— Ты еще за него поволнуйся, полно чудить. Очнется в какой-нибудь бедняцкой лечебнице через семь дней, его найдут с рассветом. Полежит, сны яркие поглядит с твоим новым обликом, чем плохая участь?

— И верно. — Скосив взгляд на опрокинувшегося посреди проулка Жербина, Варвара злорадно подумала, что, пока его найдет извозчик, карманы военного изрядно полегчают. И пусть.

Пальцы Якова сжались чуть крепче, и он потянул ее через темноту пустынных улочек за собой.

Комнатка, которую колдун снял у низкой, пышной и розовощекой женщины, оказалась под самой крышей двухэтажного неказисто-узкого домика. Внутри уже горели свечи, потрескивал замазанный сажей небольшой камин, вспыхивали и взлетали к дымоходу шальные искры, мир вокруг пропах жженым вишневым деревом.

Осматриваясь у порога, Варвара не заметила, как вольготно Яков растянулся на неширокой постели, сочно хрустя костяшками пальцев.

— За ширмой бадья. Не изыски, конечно, но и мыло, и горячая вода в наличии. Иди первой.

Отстраненно качнув головой, Варвара неспешно прошла к столику с замызганным зеркалом — на нем лежала мелкая стопка бумаг и стояла чернильница, сбоку приютился щербатый гребень, у которого изрядно недоставало зубьев. Тело обдало знакомой волной жара, взгляд фиолетовых глаз метнулся к кровати.

— А ты…

Лениво повернув голову в ее сторону, колдун широко и нахально улыбнулся.

— А я все, что хотел рассмотреть, увидел уже на поляне. Да и кто сказал, что мой морок не прозрачен для моего взора?

Зардевшись, Варвара гневно зашипела и резво нырнула за перегородку, а затем — сразу в воду. Раздался тихий всплеск, по бортикам заструились первые капли, а все опасения сразу развеялись. Смятение и раздражение сменились блаженной негой.

Как давно она не позволяла себе откинуться спиной на горячую деревянную стенку бадьи, прикрывая глаза? На болоте уделом ее были едва теплое озерцо и умывания из ведра ледяной водой, от которой ломило кости, а по коже пробивался рой крупных мурашек.

А лежащий на кровати Яков напрягся, тело одеревенело, взгляд намертво прикипел к ширме.

Он не станет, он не такой…

Чертово пекло…

Тонкая деревянная перегородка стала прозрачной, он даже пальцем не повел — магия сама рвалась на волю. И тогда колдун увидел.

Мягкий отблеск свечей на светлой коже, танцы пламени в каждой скатывающейся по тонкой шее капле воды. Он видел, как с тихим всплеском барыня прогибалась, намыливая ладони и скользя ими вдоль плеч и рук, как длинные пальцы оглаживали полные груди с розоватыми ореолами сосков.

Мгновение. И ноги несут его к проклятой бадье, заставляя захватить по дороге гребень. Раскрасневшаяся и расслабленная, Варвара открыла осоловелые глаза и шумно выдохнула, опускаясь под пенную воду до самого подбородка. С новым всплеском полилась по бортикам вода, заставляя осуждающе цокнуть языком.

Развернись и живо выйди отсюда, полоумный. О каком благоразумии речь идет?

— Я с волосами помогу, если нужно. На табуреточку присяду, даже нос до бадьи не достанет. Прогонишь, если заподозришь что-то. Но глядеть на то, что ныне у тебя на голове… Душа болит.

Еще как достанет твой поганый нос. И болит не душа. Похотливый облуд [1].

Она не ответила, неуверенно кивнула, немного приподнимаясь над бортиком. Жгучее желание скользнуть языком по резкому развороту влажных ключиц опалило, ударило волной в пах, заставляя напрячься член. Яков резким движением подтянул ближе кособокую табуретку, убрал с нее свечу с возмущенно подрагивающим пламенем и сел у изголовья бадьи.

Волосы Варвары были тяжелыми, слипшимися от воды, кое-где запутались травинки, она до сих пор пахла возбуждением и той поляной, Глинка пахла свободой и ветром.

Неуверенное движение гребня, за ним другое — Яков помнил ее умелые пальцы, зарывающиеся в собственные волосы. Выпрыгнуть бы сейчас из собственной шкуры, забыться, несясь по лесу вперед со стаей тоскливо воющих волков. Да только никак из себя это не вытравить. Умопомрачение, не иначе. И на собственную слабость он был невероятно зол. Разочарован порочными мыслями.

— Почему ты называешь меня Брусничным солнцем?

Мягкий голос вбил обратно в собственную шкуру, вернул ошалело галопирующие по голове мысли, и прояснил сознание. Яков хрипло засмеялся.

— Тогда, на поляне, ты была… Непохожей на встречаемых мною людей. Не боящаяся до дрожащих коленей — опаляющая своей решимостью. Не забери я тебя, кто из нас умер бы раньше? Ты от потери крови, или я, сожженный заживо твоей решимостью? Крестьяне считают солнце даром, оно согревает и будит землю, но оно же может нещадно покрыть ее трещинами, выжечь все живое, пустить по почве трещины. Оно палит и жжет, пробудь под ним слишком долго — заберется под кожу, заставляя слезть ее, разукрасит алым. Ты горела, Варвара, словно солнце. Ты вырвала меня из привычного мира, в котором я бесспорное зло, которого надобно сторониться. Перепачканная в бруснике, потерянная, ты казалась сильной в своем убеждении даже находясь в полузабытьи. Это было дико для меня, вдвое дико, когда я узнал, какая ты на самом деле трусиха, сколько тревог плещется внутри, загляни чуть поглубже.

— Так я тебя сожгла?

Гребень замер у самых корней волос, когда изумленный голос барыни звоном отдался в собственных ушах. Колдун прикрыл глаза.

Ты меня согрела.

Яков медлил. Провел еще пару раз вдоль длинной черной копны, наблюдая за тем, как расслабляется в его присутствии Варвара, несмело тянется к мылу. И когда ее острая коленка приподнялась над водой, обнажая бедро и тонкую лодыжку, вгрызся взглядом в блестящую влажную кожу.

— Да, мир мой сожгла.

Глинка едва заметно кивнула, приподнимись он, увидь ее лицо — Яков уверился бы, что она задумчиво кусает губы, недовольная ответом щурит глаза. Хотела бы она услышать иное?

Барыня.

Совсем скоро Брусничное солнце осмелеет, дар в груди перестанет взбрыкивать, и тогда они разойдутся. Каждый своей дорогой. Что строить миражи и возводить напрасные мороки в сознании? Удел Якова — работа врачевателя и небольшие комнатки вроде этой, ее — барские усадьбы и утонченное общество, лакающее вино из золотых бокалов. Иного Варвара не заслуживает. Рано или поздно старшая Глинка уйдет в мир иной, а юной барыне придется войти в наследование. И лучше, если к этому времени она сумеет забыть болото, словно дурной сон. Колдун уже не сможет жить нормально, не сможет перед другими раболепно расшаркиваться.