Крапива - Даха Тараторина

– Пожалуй, твоя правда шлях. Нас и верно сумеют рассудить лишь боги.

Он махнул, идём, мол, а Шатай двинулся следом, размышляя, узнает ли кто, если хорошенько приложить срединника подвернувшейся под руку дубиной. Они с аэрдын доставили его в деревню живым, теперь Посаднику не на что гневаться. А княжич мог перепить и, к примеру, свалиться в яму да свернуть шею. Но отчего-то Шатай не спешил осуществлять намерение.

Холм Рожаницы нависал над ними всё сильнее. Где-то высоко тревожно звенели листья растущей на вершине липы. Холму полагалось бы закрывать мужчин от дождя, но вместо того ветер заносил влагу к самому его основанию, отчего даже в засуху, что стояла последние месяцы, земля оставалось сырой, а то и болотистой. Казалось, что невидимый червь точит холм, и тот вот-вот свалится, накрывая тяжёлым телом маленькую деревеньку.

Шлях шлёпал по мокрой траве босыми ногами и дивился, какой разной может предстать земля. В степи она страдала от жажды, покрывалась глубокими трещинами, редкие деревца вырастали едва ли в человеческий рост, а жёлтый сухостой вечно недовольно шуршал. Здесь же повсюду была мягкая зелёная трава, солнце пекло ласковее, а подле четырёхугольных деревянных шатров выращивали урожай.

Княжич покосился на Шатая и буркнул:

– Молись, что ли. Ну как правда поможет?

И, хоть Влас насмехался, Шатай не пренебрёг советом и взаправду вознёс молитву. Пока шлях был занят, срединник ходил по высоким травам. Он промок уже по пояс, но продолжал что-то искать.

– Потэрял что?

– Угу. Судью.

Больше княжич ничего не пояснял, да Шатай и сам понял, когда Влас осторожно раздвинул заросли горемычника. У корней в земле зиял чёрный провал. Влас присел на корточки отломил жёсткий стебель и сунул его в гнездо.

– В Мёртвых землях устраивают суд богов? – спросил он. – Тот, что проходит в круге, верно?

Шатай как заворожённый глядел на судорожно дёргающийся стебель. Из ямы доносилось шипение.

– Вэрно.

– Ну так в Срединных землях тоже. Но может случиться, что силы бойцов неравны… – Шатай насупился, и княжич, сжалившись, добавил: – Или по иной причине двое не могут биться с оружием. И тогда идут кланяться горемычнику.

– Почэму к нэму?

– Потому что у его корней вьют гнёзда полозы. И не любят, когда их тревожат. Дай руку.

Быть может, и правда стоило прикопать княжича где-нибудь недалече. Тогда Хозяйку Тень позабавил бы лишь один из них. А так – оба.

– Можешь отказаться, – Влас склонил голову на бок, – если боишься. Хэльгэ.

Шатай побелел.

– Когда вэрнусь к аэрдын и стану ласкать её, пэрэдам, что ты попрощался, – процедил он.

Шатай хотел было сразу сунуть в гнездо ладонь, но Влас перехватил его и переплёл пальцы. Вдоволь насладившись растерянностью недруга, он сказал:

– Полоз жалит лишь раз. Одному повезёт. Другому – нет.

И опустил в чёрный зёв змеиного гнезда их руки.

Всё тело Шатая напряглось в ожидании неизбежного, а Влас стиснул зубы и глядел ему в глаза. Ну? Кто первым малодушно сдастся? Кто уповает на волю богов, а кто понадеется на себя?

Они ждали и не шевелились. Один удар сердца, второй, за ним третий и дальше. Дождь превратился в ливень. Он хлестал по земле, заставляя траву покорно распластаться. Время шло. А укуса всё не было.

– Если хотэл подэржать мэня за руку, надо было сразу сказать.

– Пошёл ты!

– Сам пошэл.

Прождав ещё малость, мужчины не на шутку смутились.

– Можэт, просто подэрёмся?

– Да, это понадёжней будет… Отпускай.

Шатай неловко кашлянул.

– Я тэбя нэ дэржу.

Влас фыркнул:

– Нашёл время для шуток! – И дёрнул руку на себя, но та намертво засела в яме. – Пусти, говорю!

– Сам пусти!

– Ты, шлях… – Влас осёкся. – Правда не держишь?

– Очэнь надо!

Княжич судорожно проглотил слюну.

– Я тоже.

– Позовём кого-то помочь?

Влас хохотнул:

– Сдурел? От такого позора потом век не отмыться!

– Лучшэ этот вэк скоротать тут? Дэржась за руки?

Власа передёрнуло.

– Лучше руку себе отрежу…

– Тогда уж откусишь. Ножа вэдь нэт.

– Я лучше тебе что-нибудь откушу!

Шатай довольно осклабился:

– Что-нибудь?

– Да умолкни ты!

– С чэго бы? Тэбя вэдь это злит.

Влас ядовито искривил губы… а после крепко задумался. Злит… А злит ли? Он и рад бы соврать, да навалившаяся усталость помешала.

– Нет… Я… завидую тебе.

Шатай расхохотался. Опасливо покосился на их с княжичем ловушку и подивился:

– Мнэ? Бэзродному, бросившэму плэмя… Я был слабэйшим в Иссохшэм Дубэ, а сегодня мэня избили тэ, кто даже нэ дэржал в руках мэча. Ты завидуешь мнэ?

– Да. Потому что ты освободился от племени, где никому не был нужен. Потому что можешь научиться всему, чему пожелаешь. И аэрдын… Крапива. Она останется с тобой. А я, как бы ни противился, уеду. Она знала это сразу, а я всё не желал признавать. Княжич не волен выбирать судьбу. А ты… ты, как в той песне, свободный ветер.

– Значэт, всё жэ слушал? – усмехнулся Шатай.

Влас буркнул:

– Ну надо ж было понять, отчего девки так млеют.

Шлях пихнул княжича в плечо. Не то ударил, не то похлопал, ободряя.

– В Стэпи жэнщины бэрут сэбэ многих мужэй.

– И что же, неужто никого из них не разрывает от злости?

– Можэт и так. Но оттого ночи лишь горячэе.

– Не надо мне тут про ночи! И думать не хочу…

Шатай прикусил ноготь.

– Тэбэ и нэ надо. Надо, чтоб аэрдын о них думала.

Всё ж в каждом зрелом муже живёт смешливый мальчишка. Оба мужа травознайки, переглянувшись, вмиг покраснели и зашлись хохотом так, что схватились за животы и завалились в траву. Лишь после уразумели, что капкан распахнулся, а полоз выпустил их, не ужалив ни одного. Змей лишь высунул из гнезда голову в алых серёжках – верный знак того, что щёки полнятся ядом. Пощекотал воздух раздвоенным языком да и скрылся.

Влас приподнялся и пробормотал:

– Видно, сами боги написали мне такую судьбу. Что отец с дядькой, что я… На роду мне написано любить ту, что зовётся женой другого.

– Ты сказал это, – не преминул уколоть Шатай. – Нэ я.

– Да, согласился Влас. – Только и думать не моги, что мы на том разойдёмся.

Шатай одобрительно кивнул.

– Да пошэл ты.

– Сам пошёл, – улыбнулся княжич.

***

Верный конь Кривого, которого калека выхаживал ещё жеребёнком, всё чаще спотыкался и дважды падал от усталости. Из последних сил плелись они оба сквозь непроглядную тьму степи и, кабы не благословение Рожаницы