Одержимость - Х. С. Долорес

– Ах, конечно, кто же спорит. – Мама отпивает полбокала и усмехается. – Ну, если не считать того случая…

Желудок болезненно скручивает.

– Может, не надо про это рассказывать…

Мама тянется ко мне и похлопывает по руке.

– Да будет тебе, солнышко. Это же так мило. И все подумали тогда, что это ужасно мило. – И мама обращается к Адриану, ее карие глаза злорадно блестят. – Так вот, у нас была одна соседка, сухонькая старушка миссис Шелби. Она знала, что Поппи очень любила рисовать, и заказала у нее картину для мистера Шелби. Это должна была быть копия их свадебной фотографии. Что-то вроде подарка на годовщину свадьбы. Она даже собиралась заплатить Поппи за работу. – У меня возникает внезапное желание пойти на кухню и попросить, чтобы меня забили на мясо для стейков. – Короче говоря, Поппи провозилась с ней несколько недель, она очень старалась и никому не разрешала посмотреть до тех пор, пока не закончит. А когда наконец показала картину миссис Шелби…

Мое лицо заливает краской.

Я наблюдаю за автокатастрофой.

Собственной автокатастрофой.

– Что тут скажешь, сколь бы прекрасны ни были некоторые ее работы, эту такой не назовешь. – Она трясется, пытаясь сдержать смех. – В самом деле, вы бы видели лицо миссис Шелби, когда она увидела ту картину: никаких пропорций, голова мистера Шелби размером с арбуз, а тело – тонкое, как карандаш. У миссис Шелби огромный нос, и Поппи забыла нарисовать брошку ее бабушки – зато почему-то решила прорисовать каждую морщинку на лице.

– К вашему сведению, мне было десять, – вмешиваюсь я. – И я никогда в жизни ничего не рисовала.

– Бедная женщина. – Мама вытирает глаза: мое смущение заставило ее смеяться до слез. – Слова плохого не сказала. Но все было написано на лице. Она заплатила Поппи сполна.

Мама вместе с Риком снова взрываются хохотом, но я уже не смотрю на них.

С туго скрученным узлом в желудке я наблюдаю за Адрианом.

А он не смеется.

Конечно, улыбается, той самой вежливой улыбкой, которая пробивала оборону и декана Робинса, и профессора Айялы, и бесчисленного множества других начальственных фигур.

Но его глаза, устремленные на мою мать, пусты.

– Какая милая история.

– Вот видишь, солнышко? – поворачивается ко мне мама. – Иногда ты слишком серьезно относишься ко всему этому «художеству». Будь проще.

– Ну, она имеет на это право, – говорит ей Адриан. – Полагаю, месяца через два ей пришлют приглашение в Гарвардскую школу искусств.

За столом воцаряется тишина.

Мама смотрит на меня, и улыбка сползает с ее лица.

– Что?

Ну просто охренеть.

В нос ударяют ароматы жареного мяса и растопленного сливочного масла, когда к столу подходит официант с нашими заказами.

Мама не удостаивает филе миньон даже взглядом, целиком поглощенная мной.

Я приканчиваю свое вино.

– Еще бутылку, мистер Эллис? – спрашивает официант. – С удовольствием поднимем для вас что-нибудь из нашего винного погреба. Может быть, бордо урожая две тысячи четвертого?

Адриан отмахивается от него, и официант мгновенно исчезает, а напряжение за столом возрастает в десятки раз.

– Поппи, это правда? – Лицо мамы вытягивается. – Ты в Гарвард собралась?

Я бросаю на Адриана свирепый взгляд.

– Еще ничего не решено.

– Все уже решено, – парирует Адриан. Похоже, он не чувствует за собой ни капли вины за то, что сбросил атомную бомбу на хрупкое перемирие сегодняшнего вечера. – Следующей осенью ваша дочь станет студенткой Гарварда.

Я пинаю его под столом. Рик хрюкает.

– Эй, кто меня пнул?

Упс…

– Гарвард… – повторяет мама. – Ты собралась в Гарвард. – На этот раз без колкости или комплимента с подковыркой.

– Или в Пратт, – добавляю я. – Я еще пока не решила.

– И это… – Она одним глотком осушает свой бокал. – За твои картины?

– Да.

– Боже правый… – Пока она переваривает новости, полная сила ее южного акцента выходит наружу, но я слишком хорошо ее знаю, чтобы верить, что она онемела окончательно. Если Мэй Дэвис в чем и преуспела, так это в том, чтобы брать хорошие новости – особенно те, что касаются меня, – и отыскивать в них изъяны.

Я готовлюсь к проникающему ранению.

Она обращается к Рику, своему единственному оставшемуся за столом союзнику:

– А я и не знала, что нужно тащиться аж в Нью-Йорк или в Гарвард только для того, чтобы научиться рисовать картинки. Особенно с такими-то талантами, но… – Наконец она переводит взгляд на меня и натягивает на лицо улыбку. – Поздравляю, солнышко. Это прекрасная новость. Я так за тебя рада.

Я резко выдыхаю.

– Спасибо.

– Мне остается только надеяться, что они не превратят тебя в одного из тех вечно голодных художников, – добавляет мама, потому что последнее слово всегда должно быть за ней. – В конце концов, люди должны покупать твои работы, ведь так, солнышко? Я имею в виду, надо искать клиентов и все такое. Кто знает, а что, если…

– Я бы купил, – подает голос Адриан, глядя на меня. – Я бы купил все до единой.

Когда первая за весь вечер искренняя улыбка появляется на моем лице, моя мать молча вгрызается в свое филе.

* * *

Остаток ужина проходит в ничего не значащей болтовне о Мобиле, бесцеремонных вопросах мамы о семье Адриана – которые он вежливо, но твердо отклоняет – и редкой похвале Рика в адрес стейка.

Пока Адриан рассматривает меню десертов, я сбегаю в уборную. Мои нервы натянуты как струна. Мне просто нужно выдержать время, достаточное для того, чтобы проглотить кусок торта, а затем я смогу вернуться в отель с Адрианом, залезть под одеяло и запихнуть память об этом ужине в самые дальние уголки сознания.

Тем не менее сегодняшний вечер мог пройти намного хуже.

Конечно, я все еще чувствую, как от напряжения сводит мышцы. Но никого не довели до слез. Никто в ярости не выбежал из зала. Никто не пытался швырнуть дорогущие столовые приборы.

Сегодня вечером мы едва избежали кровопролития, а Адриан из-за своего желания рассмотреть каждую частичку моей жизни под микроскопом едва не пострадал в этой битве.

Я склоняюсь над раковиной, закрываю глаза и так громко выдыхаю, что звук отдается эхом от зеленых стен. По крайней мере, этот приглушенный свет полностью соответствует моему настроению.

Хоть какая-то передышка и тишина за последний час.

Внезапно дверь распахивается.

– О, солнышко, вот ты где. А я-то думаю, куда ты подевалась.

Да ты, видно, издеваешься надо мной.

Нехотя открываю глаза и смотрю на маму.

– Я просто вышла поправить макияж, только и всего. – К счастью, тушь и