Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

— За мной! — тихо скомандовал Николай, вставая со скамьи.

— Не-а, — покачала я головой, прикрывая опять глаза: — Мне дурно… пускай пройдет.

— Выполните за меня эту работу, как Гёргеи и Кошут? Мне просто нужно ничего не делать — посидеть и подождать?

— Пока я сдохну? Как вам угодно… тогда просьба — Ольга… Ольга Николаевна безумно любит моих детей, особенно сына. Своих у нее не будет, но не отдавайте ей моих… она станет прекрасной матерью, но я не доверяю будущему королю. Димитрий подрастет и может понравиться ему — я боюсь… — завершила я шепотом.

— И кого вы видите их опекуном?

— Мужа, если он… маму и брата. Мой брат Александр Иванович Барятинский. Мы дальние родичи по Рюрику и прилюдно обменялись нательными крестами — он брат.

— Вам уже лучше? Следуйте за мной.

Кое-как я доплелась до Готической капеллы. Храмовые врата были открыты настежь.

— Дальше не пойду, сил нет. Только переболела, — понуро заявила я и, пройдя ко входу, присела на ступени, закрывая опять глаза.

Допрыгалась мать твою?

Четкие грузные шаги удалялись от меня. Что со мной — инсульт на подходе? Так нет… голова не болит, разве чуть-чуть. Но усталость колоссальная, даже не так — разбитость. Или убитость? Сразу и снялась бы проблема — вот так...

— Дитя, что ты здесь делаешь? — протопал кто-то из храма, садясь потом рядом. Не тот старик, духовник царской семьи — Василий как там его по отчеству?.. У этого голос моложе.

— Просто не трогайте меня. Посижу, — уронила я лицо на колени, обнимая их руками.

— Смотри ты… солнце вышло!

Я промолчала…

Глава 23

Низкое давление, низкое… это при нем тотальная слабость и темнеет в глазах — у мамы так было. Гипотоник, с возрастом она превратилась в гипертоника — нормальное явление, частое.

— Мне бы попить… малокровие, слабость. Вы местный священник? — медленно подняла я голову и только тогда открыла глаза, взглянула — господи, прелесть какая! Будто святой с иконы — лет шестидесяти, лысина, стопроцентная седина, борода и глаза добрые.

— Настоятель к службе будут, а я здешний протодиакон. Отец Тихон. Вставай дитя… есть и вода, а как же? Давай помогу пройти в храм, негоже в шелках да на ступенях. Шаль только на голову подыми.

Придержав под локоть и усадив меня на лавку, священнослужитель отошел куда-то вглубь помещения. Я огляделась, узнавая все вокруг… подняла взгляд на купол — это он звенел когда-то моей молитвой. Интересно… прижилась аранжировка на манер славянских песнопений? Или же на мое венчание была разовая акция — своего рода подарок от настоятеля?

Славянская тема так-то опасна для церкви, ее истоки в язычестве. Но в то — мое время народ особо и не стремился… ни в церковь, ни к национальной самоидентичности. В понимании нашей молодежи славянская идентичность — атрибут культуры и истории, не являющийся значимым для реальной жизни.

Мужчина протянул мне глиняную кружку с чем-то густо-розовым в ней.

— Держи… я водицей развел вино. Не пресуществлённое в Кровь Христову — попей, — и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснил: — Не освящали еще ее отец Николай для причастия. Можно, пей смело. Сил тебе придаст, а там поешь хорошо — Господь и управит твое малокровие, — перекрестился он куда-то на купол.

— А вдруг опьянею? — вдохнула я пряный винный аромат.

— Да с чего? Здесь стопочка всего, да и слабенькое оно.

Я выпила все, что было в кружке, посидела еще какое-то время, чувствуя, как теплеет в животе. Звон в ушах уходил, голова становилась легкой. Посидели, помолчали… опасное для меня место — столько воспоминаний.

— В чем беда-то твоя? — скучал похоже без собеседников протодиакон, — по кому облачилась в скорбное?

— Заставили и облачилась, — кивнула я, запрокинув голову и глядя куда-то вверх, а по большому счету — в никуда: — Беда моя?.. в том, что прежде всего людей в них вижу и неплохих — король, император... И даже герр Людвиг — в нем хорошего много было, но жизнь так мужика исковеркала! Он любил сына — я знаю, точно. Но условности же, приличия все эти! Любил… но даже умирая, ничего ему не оставил, а я вот оставила, — вытерла я глаза и щеки ладонями, глубоко вздохнув:

— Беда моя в том, что чинопочитания и подобострастия во мне нет, отец Тихон — не приучена-с, — горько хмыкнула я, — я к ним, как к людям! Ну и страха получается нет, — встрепенулась я, шмыгнув носом и вспомнив: — Кстати, и перед Богом у меня страха нет — из тех же соображений.

— И каких же таких?.. — с любопытством уставился на меня протодиакон круглыми, как у совы, глазами. Интересно так сложив ладони, будто умоляя… и покачивая ими, кивая еще… Забавный.

Я засмеялась, чувствуя, как мысли мои обретают немыслимую глубину, а изнутри просто распирает огромное желание делиться ими:

— Ну как же? Я верю, надеюсь на Него, отношусь прекрасно… Бояться — лишнее, как излишне и славословие. Господь умен, а разве умному человеку может быть приятен этот приторный елей в ушах? Он и так выше любых похвал, мужчина опять же — обращаться следует кратко и по существу, ценить время свое и других. Он один, а нас вон сколько, — покивала я себе — да, так и есть.

— Любопытно, — задумался протодиакон, — а как тогда быть с установленными молитвами?

— Молитесь, как привыкли, — разрешила я, — прежде всего вы для себя это делаете, а там уж… Сто ите того — захочет Он услышать и вышелушит смысл из словоблудия. Дело же не в словах, а в помыслах... А я же могла помирить их — Фредерика и Людвига! — текли по щекам слезы. Мешали и я быстро стерла их ладонью — промокшими уже перчатками. И продолжила:

— Но главная беда — здесь я хорошо вижу вдаль и ничего — под носом. Будто слепая, я не вижу… и вдруг люди уходят, умирают… И получается — поздно уже, слишком поздно! А я ничего не сделала… или сделала — обидела. Нет, вы же скажете сейчас — кайся. Нельзя! Мне даже думать нельзя… я стараюсь не думать — сожру себя, а потому и не верю. Мне проще не верить, знаете… это меня заставили носить траур — приличия же. А