По дороге к любви - Дж. А. Редмирски

Слышу, как скрипит под ним кровать.

Гляжу на него, не оборачиваясь, через зеркало.

— Ну что ж, с шампунем и кондиционером ты не ошибся, — говорю я, доставая бутылочки и ставя их рядом с детским маслом. — А вот гель для душа… Тут осечка вышла.

— Что? — Он явно расстроен. — Ты же сама сказала: жидкое мыло не для рук. Прочитай, что там написано: гель для душа. — Словно в подтверждение своих слов, тычет пальцем туда, где стоит бутылочка.

— Да шучу я. — Его реакция меня умиляет. — Все отлично.

Вижу, что он успокоился.

— Слушай, ты должна выступить, — говорит Эндрю. — Хотя бы разок. Надо посмотреть, что из этого выйдет.

Мне не очень нравится сейчас выражение его лица. Ни капельки. Такое, будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Ммм… Нет! — мотаю я головой, глядя на него в зеркало. — Этому не бывать. Это все равно что поедать жуков или полететь на Марс. — Снова лезу в пакет и достаю… Господи, только не это…

— Но почему? Это же потрясающий опыт, ты такого никогда не делала. Тебе самой понравится, вот увидишь. Будет что вспомнить.

— А это, черт возьми, что такое?

Держу в руке коробочку с вагизилом.

У него невероятно смущенный вид.

— А это? Ну-у… ты сама знаешь… — Он растерянно хлопает глазами. — Для ваших там, девичьих… органов.

Он беспокойно кивает в сторону моих «девичьих органов».

У меня челюсть отвисает от такой наглости.

— По-твоему, от меня пахнет? Ты хоть раз видел, чтобы я чесалась?

Изо всех сил держусь, чтобы не расхохотаться.

Эндрю смотрит на меня огромными от ужаса глазами:

— Что?.. Нет! Просто я подумал, что это поможет смягчить боль, вот и все.

Никогда не видела его таким смущенным и в то же время шокированным.

— Думаешь, мне было очень удобно стоять там перед этими полками и изучать этикетки? Я же мужчина все-таки, — отчаянно жестикулирует он. — Вижу, написано как раз для этого, ну, я и бросил в корзину…

Ставлю вагизил на столик, подхожу к нему:

— Понимаешь, эта штука мало помогает от боли после… «интенсивного трения», но мыслишь ты, в принципе, в правильном направлении.

Сажусь верхом к нему на колени, обнимаю ногами торс и целую в губы.

Эндрю прижимает меня к себе:

— Ну, значит, можно сделать вывод, что нам больше не нужно жить каждому в своем номере?

Я целую его еще раз:

— Пока тебя не было, я уже начала собирать вещи, а потом вспомнила, что вчера вечером со злости швырнула твой ключ на пол.

Руки его скользят по моей спине, добираются до ягодиц и подвигают меня ближе. Он целует меня в шею и встает, не отпуская меня.

— Пойду принесу, — говорит он и осторожно ставит меня на пол. — Думаю, мне хватит пары дней, чтобы выучить музыку и запомнить слова этой песни… А ты, кажется, помнишь ее наизусть.

Ох-хо-хо…

Гляжу на него, сощурив глаза:

— Зачем это тебе понадобилось ее учить?

Его ямочки снова становятся глубже.

— Если я правильно помню, ты сама отреклась от своей свободы, когда выиграла у меня на бильярде.

Ну просто демон-искуситель, иначе не скажешь, глядя на эту рожу.

Я качаю головой, сначала медленно, но по мере того, как ситуация доходит до меня во всей своей наготе, движения мои убыстряются.

— Слушай, вот твои собственные слова… — Он смотрит на меня не отрываясь. — Цитирую: «Такая свобода мне не нужна, если, конечно, речь не идет про поедание насекомых или высовывание голой попы из окна машины». Извини, детка, но слово не воробей.

— Нет… Эндрю… — Я делаю шаг назад, складываю руки на груди. — Я не могу петь перед толпой народу, не надо меня заставлять. Это просто жестоко.

— По отношению к тебе или к слушателям?

Ухмыляется.

Я с силой наступаю ему на ногу.

— Шучу! Да шучу же! — громко смеется он.

— Все равно, не заставляй меня.

Он наклоняет голову набок, зеленые глаза загораются дьявольским огнем. В такие минуты он просто неотразим.

— Нет, конечно, я и не собираюсь тебя заставлять, но…

О господи, теперь он что-то финтит и, кажется, сердится. И хуже того, на меня это действует!

— Но, понимаешь, я очень-очень хочу, чтобы ты спела. — Он берет меня под локотки и тянет к себе.

Я сердито что-то ворчу сквозь зубы.

Раз Миссисипи. Два Миссисипи. Три Миссисипи.

Делаю глубокий вдох.

— Ну ладно.

Лицо его так и сияет.

— Но только один раз! — поднимаю я палец. — И если кто-нибудь станет надо мной смеяться, будешь мне носить передачи в тюрьму, понял?

Он берет в ладони мое лицо, сжимает щеки и целует в выпяченные губы.