Серебристая бухта - Джоджо Мойес

– Из-за него я могу опоздать на игру, – раздраженно сказала она и в восемнадцатый раз посмотрела на мокрую подъездную дорогу к дому.

Я промолчала. Я давно усвоила, что молчать безопаснее всего.

А потом произошло чудо.

– Все, я больше не могу ждать, – сказала она и встала. – Передай Стивену, что я должна была уехать. И смотри, чтобы запеканка не сгорела. Ты поставила ее на слишком большой огонь.

Я думаю, мысль о запеканке ее успокоила, она почему-то решила, что, пока готовится еда, я никуда не смогу уйти.

– Хорошего вам вечера, – с безучастным видом, насколько это было возможно, пожелала я.

Она посмотрела на меня внимательнее, и я скорее занялась тарелками, как будто начала накрывать на стол.

– Не забудь подогреть хлеб в духовке, – напомнила она.

После этих слов я услышала шорох ее плаща, и она ушла.

Я стояла в кухне, девочки возле моих ног щебетали что-то об игре, в которую играли, и свобода, казалось, была так близко, что у меня даже появился металлический привкус во рту.

Когда машина свекрови исчезла из виду, я побежала наверх и схватила таблетки, которые прятала в тайнике в своем гардеробе. Потом я спустилась обратно и, пока девочки смотрели какое-то видео, высыпала содержимое нескольких капсул в бокал, затем налила туда немного вина, хорошо перемешала и попробовала. Вкус лекарства не чувствовался. Потом подлила в бокал еще вина и сломала над ним еще четыре капсулы. Чтобы наверняка. Снова попробовала. Я решила, что, если повезет и запеканка получится достаточно острой, он ничего заметит. Было уже около половины седьмого.

Стивен должен был поесть и крепко заснуть, а до возвращения свекрови оставалось бы еще несколько часов, то есть у меня было достаточно времени, чтобы доехать на машине Стивена до Хитроу и сесть в самолет. По четвергам она играла до одиннадцати, а иногда и до полуночи. При удачном раскладе к моменту ее возвращения Стивен должен был еще спать, а мы должны были уже лететь в Австралию. Это был хороший план. Почти идеальный.

Я услышала, как машина Стивена подъезжает к дому, вздрогнула и попыталась взять себя в руки. Еще никогда в жизни я не хотела, чтобы он вернулся домой раньше, а не позже. Улыбка, которую я надела, была почти такой же искренней, как те, которые я надевала все эти годы.

– Элизабет, – сказал он.

Майк держал меня за руки.

– Все хорошо. – У него были такие добрые глаза. – Все хорошо.

Дыхание мое стало прерывистым, слезы струились по щекам.

– Не могу… – Я затрясла головой. – Не могу…

У меня сжалось горло, я едва могла вздохнуть. Я глотала ртом воздух, и каждый глоток отдавался болью в груди.

Майк обхватил меня за плечи.

– Ты не обязана ничего рассказывать, – прошептал он мне на ухо. – Ты ничего не должна мне рассказывать.

– Летти… я…

И тогда он меня обнял. Он обнимал меня и молчал. Я разрыдалась, а он даже не пошевелился, просто сидел со мной, его лицо прижималось к моему, его кожа впитывала мои слезы.

– Мам?

На пороге комнаты стояла Ханна и смотрела на нас. Она была в ночнушке, волосы спутаны после сна.

Появление Ханны помогло мне удержаться на краю. Я отодвинулась от Майка и вытерла глаза. Моя чудесная дочь, моя прекрасная, испуганная, храбрая, живая девочка.

– Почему ты плачешь? – шепотом спросила она.

Мне хотелось рассказать ей, но я должна была ее защитить. Уже много лет я не говорила при ней о Летти. Я не знала, как много она помнит, и все эти годы старалась защитить ее от воспоминаний о той ночи, потому что то, что я сделала в ту ночь, разрушило нашу жизнь.

– Ханна… – Я потянулась к ней, и слова застряли у меня в горле.

Голос Майка прозвучал спокойно и твердо.

– Летти, – сказал он. – Мы говорили о Летти, Ханна.

Она шагнула к нему, чтобы взять протянутую ей руку, и у меня чуть не разорвалось сердце, но не от боли или воспоминаний о бедной погибшей Летти, а от того, сколько любви было в этом жесте.

Я закрыла рот ладонью и выбежала из комнаты.