Женщина-зима - Алина Знаменская

— Когда она к нам выйдет, тогда уберем.

Плакат держали Марина с Тимохой. Взглянув на выражение лица подростка, Арбузова отошла.

Первый зам, видя активность Арбузовой, тоже решил проявить себя. Подошел к Ване Модному и попросил не снимать, за что Ваня Модный снял Опрелкова крупным планом.

Никита Панин с улыбкой переждал шумиху и продолжил свою речь. Он был не против, что его снимают.

— Это правильно, друзья, что вы пришли со своей бедой именно ко мне! Мы росли вместе! Вместе мальчишками работали на комбайнах в уборочную, вместе ворошили зерно на току…

«Земляки» с удивлением прислушивались к тому, что несет Никитка. Когда это он работал на комбайнах? Этого никто не помнил, но оспаривать не спешили. Что еще он скажет путного?

— Вместе мы учились в нашей дорогой завидовской школе, работали в мастерских, удили рыбу на пруду.

Про рыбу некоторые помнили. А сам Панин в этом месте так расчувствовался, что чуть не пустил слезу.

— И Полину я, конечно же, помню хорошо. Это врач от Бога! Ваша боль — моя боль.

— Чай, мы ее не хороним, — буркнул кто-то.

Панин встряхнулся. Действительно, куда-то его не в ту сторону повело. Он продолжал:

— Закрытие фельдшерского пункта в Завидове — это большой удар по селу. Приходится по каждому поводу ехать за двадцать километров в райцентр, высиживать в очередях…

— А то и талончика не достанется! — охотно подтвердил кто-то из женщин.

Панин воспрянул духом — его поддерживали. Повернулся в камеру и продолжил:

— Возросла смертность на селе. Упала рождаемость. Это волнует не только нас с вами, это волнует и областную администрацию.

Панин решил, что Ваня — корреспондент, поскольку выглядел тот не по-деревенски. Настоящий оператор — джинсы, жилетка. Поэтому Панин то и дело поворачивался в камеру, изредка бросая взгляды на сельчан.

— Я только час назад разговаривал с главой области по поводу медицинского обслуживания на селе. Хочу вас обрадовать: ваш вопль услышан, родные мои! Область объявила программу медицинской помощи селу. Я выдвинул встречное предложение. И губернатор меня поддержал! У вас в Завидове будет построен дом для врача общей практики!

Здесь бы полагались бурные аплодисменты, но их почему-то не последовало. Завидовцы стали переглядываться. Им была непонятна эйфория Панина, он так ни слова и не сказал по поводу Полины: выпустят ее или как?

Крошка, который сидел на перевернутом ведре и курил, угрюмо свел брови. Он терпеть не мог этих витиеватых речей. Члены администрации и прокурор переминались с ноги на ногу. А Панин, закатив глаза к небу, разливался соловьем. Обычно он бывал довольно косноязычен и плохо изъяснялся без мата, но иногда на него вдруг накатывало. Слова начинали литься из него, да так складно, что он сам диву давался. Остановить его в такие минуты было проблематично.

Коснувшись насущной проблемы, он охотно переходил к собственной персоне и хвалился успехами. Он полагал, что таким образом отчитывается перед электоратом о проделанной работе, а в сегодняшнем случае — запросто общается с земляками.

Члены администрации, сто раз слышавшие эти речи, заметно скучали. Прокурор пару раз украдкой зевнул в плечо Опрелкову. Завидовцы все больше хмурились, поскольку по существу сказано было мало. В минуту, когда Панин набирал воздуху для новой порции дифирамбов, Крошка поднялся и басом спросил:

— Когда Полину отпустишь, земляк? Завидовцы как очнулись:

— Свободу Полине Мороз!

* * *

После того как закрылась дверь камеры, Полина опустилась на лавку и некоторое время сидела без движения. В голове была полная каша. Она даже злиться не могла. Усталость последних дней и недосыпание вдруг разом навалились на нее и придавили своей тяжестью. Она похвалила себя за то, что, садясь в милицейский «уазик», захватила теплую кофту. Теперь можно лечь и укрыться этой кофтой. Она понимала, что ничего сделать сейчас не сможет. Сознание собственного бессилия странным образом подействовало на нее. Она подложила руку под голову, поплотнее закуталась в кофту и… уснула. Крепко, глубоко. Провалилась в сон, как в бездну.

Сколько она проспала, для нее осталось загадкой. Ее разбудил шум за дверью. Там громко переговаривались, чем-то гремели. Она огляделась и все вспомнила. Но прежде чем успела что-либо подумать по этому поводу, услышала звук открывающегося замка. Дверь камеры распахнулась, и перед ней предстал Добров. Во всей своей красе — с подбитым глазом, в пиджаке нараспашку и сдвинутом набок галстуке. Она вдруг поняла, что именно так все и должно было быть. Именно его она больше всего сейчас и хотела видеть. Его круглое лицо с подбитой скулой, коротко стриженные волосы, серые встревоженные глаза.

Крепкая фигура и взъерошенный общий настрой придавали ему вид воинственный. Позади маячил милиционер.

Борис явно был сердит на кого-то и раздосадован. Поскольку здесь больше никого не было, Полина приняла его настроение на свой счет. Стала молча лихорадочно искать свои туфли, они уехали под лежанку.

— Здравствуй, Полина. Идем, — сказал Добров и подвинул ей туфли.

— Куда?

— Идем отсюда.

Она натянула кофту и уставилась на него. Он взял ее за руку и повел по коридору к выходу. Поскольку Добров двигался гигантскими шагами, Полине приходилось буквально бежать за ним.

— Совсем тебя оставить нельзя, — буркнул он, и она не поняла, всерьез он или шутит. — Вечно с тобой что-нибудь случается…

— Ты с кем-то подрался? — наконец решилась спросить она.

У самого выхода, пройдя вертушку дежурного, Добров остановился и порывисто обнял Полину. Милиционер вежливо отвернулся.

Потом Борис отодвинул ее лицо, посмотрел в глаза. Вздохнул:

— Пойдем. Там полдеревни тебя выручать приехало. Выйди к ним, пока они Белый дом не разгромили…

* * *

— Сво-бо-ду! По-ли-не!

Стали скандировать, не договариваясь между собой, стихийно.

Администрация оживилась. Начиналось что-то интересное. Панин искренне удивился, как ребенок: он так хорошо говорил, с чего они? Зачем-то оглянулся на здание Белого дома. И вовремя.

Из-за угла ровной цепочкой, в своих серых мундирах и кургузых фуражечках, бежали милиционеры. Они все были вооружены дубинками. Выстраивались вдоль фасада, плечо к плечу. Словно собирались до последнего защищать свой Белый дом.

— Мишкин вернулся, — усмехнулся прокурор. Панина перекосило.

— Кто отдал такое распоряжение?! — зашипел он первому заму в ухо.

Опрелков затрусил к Белому дому, прикрывая обрызганное слюной ухо.

Демонстранты, заметив действия родной милиции, зашумели, задвигались. Встали плотнее.