Пепельное небо - Джулиана Бэгготт

— Ладно, тогда воспоминание. Оно обязательно должно быть счастливым?

— Нет, — отвечает Прессия, — я предпочитаю правдивые.

— Ладно. — Брэдвел на мгновение задумывается. — Когда тетя попросила меня выйти из гаража, я послушался ее. Я запихнул мертвого кота в коробку и услышал звук мотора и крик. Мой отец обычно так вскрикивал, когда обдирал костяшки или ему скручивало спину. Я представил, что это его голос. Я закрыл глаза и представил, как отец выходит из-под автомобиля с мотором, сросшимся с его грудью, как супергерой. Я представил, что он снова жив.

Прессия как наяву видит маленького мальчика, стоящего на обугленном газоне, с мертвой кошкой у ног и с трепещущими крыльями на спине. Брэдвел на мгновение замолкает.

— Я никогда никому этого не рассказывал, по-моему, это ужасно глупо.

Прессия с трудом качает головой.

— Ты что, это прекрасно. Ты пытался представить что-то великое, что-то из другого мира, совсем иное. Ты же был еще совсем ребенком.

— Наверное, — отвечает Брэдвел. — Теперь ты.

— Я почти ничего не помню с Прежних Времен.

— Это не обязательно должно быть воспоминание из Прежних Времен!

— Хорошо, — шепчет Прессия. — Я тоже этого никому не рассказывала. Мой дед знает об этом, но, по правде, не совсем знает.

— Что? — не понимает Брэдвел.

— Я пыталась отрезать голову куклы, когда мне было тринадцать. Или это было то, что я сказала дедушке. Он быстро меня зашил, но так никогда и не спросил, зачем я это сделала.

— Шрам остался?

Прессия показывает ему небольшую отметину на внутренней стороне запястья, где кукла соединяется с рукой. Кожа на запястье вся в голубых венах и немного эластичная.

— Ты пыталась избавиться от нее или…

— Или, — быстро отвечает Прессия. — Может быть, я просто устала. Я не хотела быть потерянной. Я ужасно скучала по матери, по отцу и по прошлому, может быть, потому что в памяти моей этого всего не осталось. Я чувствовала себя очень одиноко.

— Но ты этого не сделала.

— Мне хотелось жить. Я поняла это, как только увидела кровь.

Брэдвел садится и касается кончиками пальцев ее шрама. Он смотрит на Прессию, будто вбирая глазами все ее лицо, глаза, щеки, губы. В другое время она отвернулась бы, но сейчас не может.

— Красивый шрам, — шепчет Брэдвел.

Сердце Прессии пропускает удар. Она прижимает голову куклы к груди.

— Как шрам может быть красивым?

— Это знак выжившего.

Брэдвел — единственный из всех, кого она знает, кто может сказать что-то подобное. Прессии сдавливает грудь. Она может лишь прошептать:

— Тебе когда-нибудь было страшно?

Она спрашивает не о тех вещах, которых боится сама — о возвращении в Мертвые земли, о холемах, вырастающих из-под земли. Она спрашивает о его бесстрашии в данный момент, когда он назвал шрам красивым. Если бы она сама так не боялась, она бы призналась, что счастлива быть живой, потому сейчас она с ним.

— Я? — спрашивает Брэдвел. — Я настолько боюсь, что ощущаю себя как мой дядя под машиной, с поршнями в груди. Я чувствую слишком многое. Это как быть избитым до смерти изнутри. Понимаешь?

Прессия кивает. Повисает тишина. Слышно, как Партридж бормочет во сне.

— И… — шепчет Прессия.

— Что?

— Зачем тогда ты отправился искать меня, если не из-за долга деду?

— Ты сама знаешь зачем, — шепчет в ответ Брэдвел.

— Нет, не знаю. Скажи мне.

Они так близко, что она чувствует тепло его тела. Брэдвел качает головой и говорит:

— У меня кое-что есть для тебя.

Он тянется к своей куртке.

— Мы искали тебя дома. Деда там не оказалось.

— Я знаю, — отвечает Прессия, — он под Куполом.

— Они взяли его?

— Все в порядке, он в больнице.

— Тем не менее, — возражает Брэдвел, — я не уверен…

— Что у тебя есть для меня? — прерывает его Прессия. Ей не хочется сейчас говорить о дедушке.

— Я нашел это у тебя дома.

Он достает что-то маленькое из кармана и кладет ей на живот.

Это оказывается одна из ее бабочек.

— Она заставила меня задуматься, — шепчет Брэдвел. — Как все еще может существовать на свете что-то настолько маленькое — и настолько красивое?

Щеки Прессии алеют. Она поднимает бабочку и смотрит на нее на свет, проникающий сквозь крылышки насекомого.

— При виде нее унимается боль от потерь, — говорит Брэдвел. — Ты не можешь чувствовать ее только в отношении одной, без других, предыдущих. Но это как противоядие. Мне трудно объяснить, но оно помогает справиться.

— Мне казалось, что это пустая трата времени. Они даже не летают. От завода крылышки трепыхаются — но на этом все.

— Может, им просто некуда лететь.