Крепостная - Марьяна Брай

Глава 54

Дом этот стоял на окраине Санкт-Петербурга, где тротуары тонули в грязи, а утренний туман, словно саван, окутывал это прибежище.

Обшарпанные, осыпающиеся стены, кое-где покрытые слоем черной сажи, выворачивались наружу, как будто пытались исторгнуть все, что прятали в себе. Окна, похожие на глаза старика, тускнели от пыли и боли. Некоторые были заколочены, а другие пронзали зловещими пустыми проемами в полумраке.

Двери парадной, будто зев в преисподнюю, распахнуты. Внутри обстановка едва ли была лучше: грязные полы, пропитанные зловонием и следами пребывания не самых счастливых и не самых достойных людей.

Каждый звук здесь, будь то скрип половиц или шорох ветра, казался криком отчаяния, отголоском судеб, изможденных не оправдавшимся терпением и безысходным страданием. Этот дом, как молчаливый свидетель, хранил в себе истории нищеты, разбитых надежд и боли.

Все мое естество противилось этому месту, а ноги в любую секунду готовы были повернуть назад, на улицу, в густой, как поминальный кисель, туман. И бежать, бежать отсюда подальше.

Свет пробивался на лестницу из окон едва-едва, но помогал видеть ступени, двери и закопченные стены. Нужный номер квартиры оказался на втором этаже. Кто-то кашлянул, потом хлопнула дверь, и звуки, словно пробуждая друг друга, начали возникать то за одной, то за другой стеной.

Я прислушалась. Там, куда я собиралась постучать, возился кто-то возле самой двери. Осторожно ударив костяшками пальцев по облезлой фанере, я отошла в сторону, потому что казалось: сейчас дверь распахнется, и на меня кинется с ножом в руке тип, похожий на того, что лежал на улице.

Дверь отворилась, женщина с масляной горелкой появилась в дверном проеме. Посмотрела по сторонам и, заметив меня, замерла. Только одним взглядом, пристально исследующим меня, она давала понять, что жива. Растрепанные волосы, желтеющий уже синяк под правым глазом, заеды – корочки на потрескавшихся губах.

— Тебе чаво, барышня? – в голосе ее была претензия и любопытство одновременно.

— Яа-аа… Вот, у меня письмо от… - я знала наизусть, что женщину, отправившую его, зовут Ольга, но под этим взглядом моментально все забыла.

— Ольгу? Проходи, - бросив взгляд на уже затертый знатно конверт, она отошла от порога и пропустила меня внутрь.

В нос пахнуло немытыми телами, туалетом, плесенью, сыростью – всем, что могло пахнуть отвратительно и соответствовать статусу этого места.

— Вон туда, за печь, - она указала на встроенную в угол бывшую когда-то светлой печку-голландку и исчезла в ближайшей комнате.

Я постучалась и долго прислушивалась к тишине за дверью, надеясь услышать за ней детский лепет. Да хоть и плач! Я молила Бога лишь о том, чтобы ребенок был там. Я не могла с пустыми руками возвратиться домой. И не хотела пока даже представлять, найду ли Петра. И если найду, то в каком состоянии.

— Тсс, - послышалось из-за двери, и часть груза с моей души упала.

Щелкнула щеколда, явно мощная и совсем не подходящая к двери, которую можно вынести ударом ноги.

— Ты кто? – заспанное личико, тонкое, даже изящное, с красиво вздернутым носиком и окаймлённое копной рыжих волос, появилось в небольшой щели. Девушка явно держала дверь ногой, боясь непрошенных гостей.

— Я Надежда. Вы прислали мне письмо. Прошу, откройте. Я одна и боюсь… - я осмотрелась и снова встретилась взглядом с той, что могла быть Ольгой.

— Проходите, только тихо. Я снимаю тут койку. Нас шестеро. Некоторые недавно вернулись с работы, - дверь приоткрылась чуть больше, и я увидела тесно заставленное койками пространство. Девушка, тонкая и почти прозрачная, как и черты ее лица, лавировала между лежанками в сторону большого окна, а потом резко повернула направо. Там, за тряпичной занавеской стояли еще три кровати.

— А ребенок? Клара вернулась? – я больше не могла ждать, и вопрос вырвался из меня.

— Клара? – сначала девушка осеклась, а потом словно что-то вспомнила. - Да, точно… секунду, - она завозилась между громоздким комодом и пустой кроватью, которую, по всей видимости, и занимала.

А я осмотрелась. Поблёкшие обои, некогда декоративные, ломались и провисали, словно несчастные воспоминания о былом благополучии. Снопы белого, будто больного утреннего света, пробиваясь сквозь щели между плотными, но грязными и рваными портьерами, освещали лишь неподвижные, укутанные с головой фигуры да пыльные углы, которые не видели веника больше пары месяцев.

— Вот он, ваш Герман, - с этими словами Ольга подняла из-за кровати спящего младенца. Во сне губки его то кривились, то растягивались в улыбке, то собирались в нежный розовый бутончик. Светлое личико словно светилось изнутри и делало это место чуть живее.

— Есть хоть что-то, во что его можно завернуть? Я заберу и отвезу его деду, - боясь, что девушка передумает, я протянула руки.

— Вы сразу с поезда? – спросила Ольга.

— Да, но это не беда…

— На ногах еле держишься. Идемте, заварим чаю, - она положила было свёрток обратно, но я воспротивилась, и Ольга распрямилась снова с мальчиком на руках.

Выйдя в коридор, я хотела взять его сама, но в руках был саквояж, который ставить на пол было просто опасно.

Мы прошли к дверному проёму возле печи, за которым оказалась кухня.

— Хорошо, у нас есть минут двадцать, пока все не вылезут, - Ольга, кутая тощие плечи в рваный платок, указала мне на табурет, передала Германа, потом посмотрела в зев очага, подобрала с пола несколько щепок и подожгла их, уложив в очаг.

— Значит, Клара не вернулась? Или приходила? – мне нужно было как можно скорее выяснить все о ней и о Петре.

— Я расскажу быстро, только не перебивай. Здесь любая посчитает, что у меня слишком длинный язык. Но я с таким трудом не позволила отдать его в приют… - Ольга с улыбкой посмотрела на маленькое сокровище, лежащее в моих руках.

Пока закипал чайник, пока мы пили пустой чай без сахара, Ольга поведала мне историю Маруси Щукиной, дочки средней руки купца, сбежавшей из дома в шестнадцать лет с офицером, который оставил ее беременную. Маруся избавилась от ребенка, но не избавилась от надежды найти мужчину, за счет которого будет жить.

В итоге девушка прибилась к кабаре, пару раз съездила с любовником в Париж, и кличка «Маруська-француженка» прилипла к ней, как банный лист