Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

Она воспользовалась затяжкой, чтобы взволнованно вздохнуть.

– Могла бы просто прислать мейлом! Раньше ты слала мне десяток эсэмэсок, предупреждая, что скоро придет текст.

Я растроганно улыбнулась этому воспоминанию.

– Все изменилось, Бетти… И эта рукопись заслужила то, чтобы я сама ее распечатала и отдала из рук в руки. Не потому, что я давно ничего не писала, дело в том, что эта история требует благородства оформления, то есть изложения на бумаге. Чтобы отдать ее, требовался живой человек, который поддержит ее достоинства и сможет принять недостатки.

Она покивала, погасила сигарету и посмотрела на меня так, будто чего-то ждала. Я озадаченно нахмурилась.

– Если ты хочешь, Ребекка, чтобы я ее прочла, тебе придется отдать ее мне.

Мои руки еще сильнее сжались на конверте. Это ее раздосадовало.

– Не бойся, я верю в тебя и хочу познакомиться с твоими мыслями и словами.

– Я не обижусь, если тебе не понравится.

Она иронично закатила глаза.

– Я в восторге от того, что ты не отнесла в соседнее издательство конверт, который прижимаешь к сердцу.

Мы обе засмеялись. Она встала и протянула руку.

– Клянусь тебе, я позабочусь о рукописи. За три года я постарела, но не изменилась, можешь не беспокоиться.

Когда я выпускала из рук конверт, мне казалось, что от меня отрывают кусок плоти и я снова расстаюсь с Лино. Слезы затуманили глаза. Бетти из деликатности не заметила этого. Потом она проводила меня к выходу и, к моему большому удивлению, сжала в объятиях.

– Ты вернулась, Ребекка, отдохни немного. Я свяжусь с тобой.

Мне не пришлось долго ждать. Следующим утром, вскоре после того, как Фантина и Оскар ушли на занятия, в дверь позвонили. Я открыла, удивляясь, кто бы это мог быть, и очутилась лицом к лицу с Бетти с взъерошенными волосами, потекшей вчерашней тушью для ресниц и в криво сидящих на носу очках.

– Что это? – спросила она, потрясая рукописью.

– Не знаю, – искренне ответила я.

– Свари кофе, пора поработать.

Я сделала, как она велела, и мы вернулись к нашим старым привычкам. Но впервые это оказалось для меня болезненно. Не потому, что она указывала на противоречия, стилистические ошибки, недостаточно точные фрагменты – я была готова к ее требовательности, – но из-за того, что с каждой прочитанной строчкой я переживала мощь истории Лино и того, что он мне доверил. Его воплощение в романе с новой силой оживляло тоску по нему. И чем более реальным он становился благодаря моим словам, тем больше меня потрясал шок, спровоцированный нашей встречей и тем, что я написала. Бетти с пониманием отнеслась к моему молчанию и слезам, она была сдержанной – ей тоже была знакома стыдливость.

Прошли часы, мы выкурили много сигарет, выпили литры кофе и бутылку красного вина, и тогда она наконец-то сдалась:

– Можешь сказать, откуда все это у тебя взялось?

– Из случайной встречи…

– Он существует? Я обязана задать тебе этот вопрос.

– Да, он существует…

– Он знает, что ты сделала?

– Да, он прочел часть рукописи.

Она облегченно вздохнула.

– Ты никогда так не писала… это приближалось, потом уходило… Как если бы ты боялась того, что перед тобой откроется… Этот мужчина – полагаю, ты изменила его имя – подтолкнул тебя к тому, чтобы раскрыться. Он нашел ключ к тебе, заставил проявить себя. При случае передай ему мою благодарность.

Я подавила всхлип волнения, гордости и грусти.

– Эстебан тоже прочел? – спросила она, когда увидела, что я успокоилась.

– Эстебан уже давно не читает мои романы.

Следующие недели были посвящены правке и подготовке к выходу моего романа в свет. Бетти направила свой пыл на то, чтобы ускорить его выпуск. Я вмешивалась во все, хотя полагала, что из-за моего отсутствия в последние годы не имею права ни на что претендовать. Тем не менее ко мне прислушивались. Я больше не боялась отстаивать свои решения и открыто выражать мнение. И речи быть не могло о том, чтобы я не узнала свой текст, когда выйдет книжка. После долгих лет писательства я наполнилась новой энергией, новым энтузиазмом. Я живо переживала каждый этап издательской работы. Загоралась, плакала, смеялась, нервничала. Я была более живой, чем когда-либо. Даже догадываясь, что меня не всегда можно понять с первой попытки, я все равно не унималась.

Потом понадобилось дать роману название. Я пока не могла этого сделать. Я его просто еще не нашла. Вообще-то это был единственный вид давления, который я могла вытерпеть. Мы ведь хотели, чтобы книга вышла в запланированный срок, и время поджимало. С другой стороны, никто не решался подсказать мне название. По всей видимости, Бетти потихоньку предупредила всех тоном, не терпящим возражения, что название должно исходить от меня и что это даже не обсуждается. Я размышляла ночи напролет, терялась в потоке воспоминаний о Лино, о его реальной жизни и о жизни на бумаге, которую я ему создала.

Все мои размышления подводили меня к любви. К чувству, которое часто высмеивают и принижают, потому что считается хорошим тоном считать его легковесным и банальным. “Да ну, истории любви – очень мило, но это ерунда”. Однако те, кто не решается принять истории любви, будь они легкими – если такое возможно – или мучительными, заканчиваются хорошо или плохо, эти люди в действительности отказываются принять, примерить на себя, прожить, понять то, за чем гонится каждое живое существо.

Потому что в любви нет ничего очевидного, любовь требует работы, упорства, ради любви нужно разобраться в себе, сразиться с собой, устроить поединок со своими масками, нужно сомневаться и теряться. Иногда любить – значит починить, восстановить разрушенное. Любовь превращает в узников и освобождает. Делает нас счастливыми и несчастными. Любовь заставляет путешествовать, размышлять и мечтать. Она помыкает нами, сбивает с ног, понуждает выходить за собственные пределы.

Любовь – это искусство…

Глава двадцать шестая

Ребекка

И вот он настал, день выхода в свет. Я свернулась клубочком в постели. Мне никак не удавалось справиться с одолевающими меня чувствами. Я, безусловно, была горда, напугана, возбуждена, но и подавлена. Сегодня я говорила Лино прощай. До сих пор он принадлежал только мне. Конечно, Бетти прочла “Любовь – это искусство”, но ее интуиция помогала ей уважать телесную, нутряную связь между мной и моим персонажем. Роман уже переходил из рук в руки в издательской среде и среди журналистов, но я до сих пор оставалась недоступной, не желая ничего слышать.