Любовник тетушки Маргарет - Мейвис Чик

— Довольно цинично, — заметил он. — Такое безнадежно-уничижительное высказывание о духовной борьбе не в твоем духе.

— Разве? Наверное, ты меня плохо знаешь.

— Может быть, — согласился он, накрыв рукой мою ладонь. — Я и не претендую. Твой внутренний мир для меня действительно тайна. Как и для тебя — мой. Особенно самые темные его уголки.

— Не верится, что они у тебя есть.

— Мне тоже не верится, что они есть у тебя.

— Может, не будем разрушать иллюзию?

Дело в том, что я испытывала тревогу и смятение не столько из-за его отъезда, сколько из-за надвигающегося возвращения Саскии. Словно с меня содрали кожу. Да, я чувствовала себя так, будто с меня содрали кожу, а шампанское и прощание с человеком, которому я могла безоговорочно доверять, еще больше растравляли душу.

Накануне Верити, с которой я поделилась своим ощущением, ничуть мне не помогла.

— Я говорила тебе: если даришь мужчине дорожную сумку, он от тебя сбежит! — торжествующе воскликнула она, снова принимая обычный надменно-покровительственный вид.

Когда имеешь дело с Верити, часто приходит на ум любимая максима королевы Елизаветы, которую она повторяла каждый раз, когда ее министры советовали ей нанести удар по Франции или вторгнуться в Шотландию: «Безрассудно разить огнем соседа, поскольку живешь рядом с ним…» Так что я старалась поддерживать мир в наших отношениях.

С тех пор как она удостоилась быть принятой в Орден величайших глупцов, водворив на место Марка, я не сомневалась, что очень скоро ее страдания возобновятся. Но не могла и не восхищаться профессионализмом подруги: она уже начала описывать свою историю в очередном сценарии. Я робко заметила, что Марку это может показаться немного… ну, скажем, обескураживающим, — оказаться в фокусе публичного внимания, — но Верити посмотрела на меня с жалостью: что внештатная окантовщица — к тому же так легко позволившая сбежать своему мужчине в какие-то поганые джунгли — может знать об истинном творчестве? Оставаться под обаянием Тинторетто после этого было особенно трудно, и если бы в тот момент Верити споткнулась, я бы с легким сердцем могла ее подтолкнуть.

— Ты такая храбрая. — Это был ее прощальный выстрел, посланный, когда, уже идя по дорожке к воротам, она оглянулась и скорчила гримасу снисходительного сочувствия.

Такое я проглотить не могла.

— Как твои ноги? — крикнула я вслед так, чтобы слышала вся улица.

— Марк каждую ночь растирает их лавандовым маслом. Он так ласков со мной теперь…

Господи милосердный, подумала я, мы сами создаем себе иллюзии и сами же разочаровываемся. Эта мысль заставила меня взглянуть на наши с Оксфордом отношения как на «внештатный» волшебный фокус.

Но этот обмен колкостями был легкой царапиной по сравнению с раной, нанесенной мне чуть раньше Саскией во время телефонного разговора. Началось все вполне спокойно: она сообщила, как сильно ждет возвращения домой, и как удивительно, что в это же время на следующей неделе… Ну, и так далее. Словом, все, что положено говорить в подобных случаях. Но потом ее речь чуть изменилась — уж мне ли ее не знать! — и у меня тревожно забилось сердце.

Да, она с нетерпением ждала возвращения домой, но собиралась подыскать подходящую студию — только для работы, — чтобы, когда приедет отец, он мог бы там остановиться, потому что Фишер неожиданно оказался более энергичным, чем можно было ожидать, и нашел место, где уже осенью можно будет организовать выставку. В подтексте звучало: пора наводить мосты. Значит, Дики приедет — пусть даже только на открытие выставки, — и это снова отбросит меня назад, вернет память о былых вернисажах и прочих художественных мероприятиях с царившей на них амикошонской атмосферой, во время которых все суетились вокруг него, раболепствовали, а он, герой дня, в конце концов неизменно напивался в стельку, моя сестра ходила вокруг него кругами с широкой улыбкой на лице, стараясь делать вид, что все в порядке, всегда стараясь делать вид, что все в порядке, — одному Богу известно, чего это стоило Лорне. Только на сей раз все окажется еще хуже, потому что теперь это будет выглядеть как возвращение героя.

Вот откуда ощущение, что с меня содрали кожу.

Вторую бутылку шампанского мы унесли в спальню, где легли в постель, тесно прижавшись друг к другу.

— Ты готов к тому, чтобы выслушать исповедь? — спросила я. К тому времени я уже поняла, что любви мы больше предаваться не будем. Пришло время смены амплуа. Я собиралась облегчить душу, рассказав ему о своем прошлом, и рисковала остаться слишком незащищенной. Он не был больше моим любовником. Мужчина по имени Оксфорд уже переступил черту. И если этому самому мужчине по имени Оксфорд суждено и впредь кем-то оставаться для меня, то, конечно, другом.

Итак, я рассказала ему все. Ощущение было такое, словно облака и я вместе с ними понеслись по небу назад, через все эти минувшие годы.

— С этим он и уехал, — закончила я. — Дочь любит его, ни за что не требуя отчета, так же, как любила его ее мать.

— Ты винишь Саскию?

— Нет.

— Тогда почему бы тебе не позволить ей наслаждаться своим счастьем?

— Потому что мне невыносима мысль, что он останется безнаказанным.

— Человек никогда не остается безнаказанным, — возразил Оксфорд. — Поверь мне.

— Ты чем-то огорчен?

— Я думаю, — ответил он. — И пью.

Я откинулась на подушку и подняла стакан:

— Выпьем за твой успех. Ты его заслуживаешь.

— Гм-м… — неопределенно промычал он и обнял меня за плечи. Мы чокнулись. Потом он положил мою голову себе на грудь и сказал: — Я кое-что тебе расскажу.

— Кое-что, чего ты не мог рассказать не напившись? — язвительно заметила я.

— Ага. Теперь моя очередь исповедаться. Ты хотела знать о моем прошлом и о том, почему именно Никарагуа? Ну что ж, слушай.

Это было последнее, чего я ожидала: мы оба сняли маски и вышли на авансцену перед опустившимся занавесом. Я навострила уши, как он велел, и сидела неподвижно, почти не дыша.

— Я познакомился со своей будущей женой, еще когда учился в архитектурном институте. Она работала секретаршей, хотя рассматривала эту работу как временную, потому что хотела стать моделью. Она была очень красива и очень молода. С матерью и теткой они бежали, спасаясь от режима Сомосы, и поселились в обшарпанном маленьком домике в пригороде Лондона, в Ханслоу. Мне было двадцать четыре года. Ей — девятнадцать. Все мои друзья-студенты обожали ее. У нас была весьма разгульная компания — никто не осмеливался явиться на утренние лекции, не страдая похмельем и не имея в запасе истории о девственнице, накануне лишенной им невинности. Мне все это страшно нравилось. Она работала в деканате, и вдруг все мы стали искать предлог, чтобы заглянуть туда. Мы сходили с ума от ее прекрасных глаз, и еще она была превосходно сложена. Миниатюрная, слишком миниатюрная, чтобы стать моделью. Она ни с кем не флиртовала, со всеми держалась одинаково дружелюбно. Каждый из нас пытался ее куда-нибудь пригласить, но она всегда отказывалась. Мы разве что пари не заключали: кому это все-таки удастся. Беспечные юнцы.