Полночный вальс - Дженнифер Блейк

Поставив свечу на тумбочку, Амалия настежь распахнула окна, впустив в комнату струю свежего ночного воздуха, потом, откинув противомоскитную сетку, взялась за одеяло. Наклонившись над свекровью, она слегка потрясла ее за плечо. Мами проснулась, но, увидев Амалию, вздрогнула, потом зарылась лицом в подушки и закрыла глаза.

— Мами, вы меня слышите? — спросила Амалия.

— О, да… это ты? — пробормотала старуха, зарываясь еще глубже в подушки.

— Вы что, собираетесь свариться заживо или задохнуться?

— Ты, ты не понимаешь… так лучше.

— Я отказываюсь это понимать. Если что-то причиняет неудобства и мешает выздоровлению, необходимо срочно принять меры. — С этими словами Амалия протянула руки, чтобы закатать рукава ночной рубашки и расстегнуть ворот.

— Не смей! — вскрикнула Мами.

Амалия удивленно уставилась на свекровь: столь странная реакция потрясла ее и обеспокоила.

— Я хотела только помочь…

— Позволь мне… я сама знаю, что мне лучше… пожалуйста. — Слова сбивчиво слетали с ее губ, казалось, что старуха бредит.

— Конечно, конечно, простите меня. — Амалия отдернула руку, и при этом что-то твердое, находившееся под фланелью ночной рубашки, оцарапало ей пальцы.

— Что это? Что на вас надето? — удивилась Амалия, ощупывая грудь свекрови.

— Ничего особенного, — проворчала старуха.

— Не может быть! Это же власяница! — Наконец, осенило Амалию. — О, Мами, зачем это?

Она знала, что подобную одежду из конского волоса носят для покаяния члены религиозных сект, но сама ее никогда не видела. Неудобная колючая, волосяная рубаха, в летний зной превращалась в орудие пытки. Обнаружить такое на женщине, которая только-только начала отходить от шока, было невыносимо.

— Это… не твое дело. Ты никому… слышишь, никому об этом… не скажешь.

— Но вам нельзя этого делать. Это… это просто безумие.

— Не говори так!

— Что же я по-вашему должна сказать?

— Я не думала… — Казалось старая леди не слышала вопроса. — Я не думала, что ты узнаешь об этом.

— Но так уж получилось, Мами, и теперь я не найду себе покоя, — воскликнула она с жаром. — А я удивляюсь, почему вы плохо спите по ночам?! Так и до лихорадки недалеко. Что же скажет доктор?

— Ничего, потому что ты… ничего не… ни единого слова. Слышишь? Ни единого слова!

Такой настрой Мами пугал Амалию, но она уже привыкла в комнате больной проявлять характер и волю для ее же пользы.

— Я должна! Не обижайтесь. Но я должна! Если вам станет хуже, я себе этого не прошу. Никогда! Более того, именно я буду виновата, если позволю вам так издеваться над собой.

— У меня… свои причины.

— И, как во многих других случаях, это делу не поможет, — вздохнула Амалия. — Ну, пожалуйста, Мами, присядьте и позвольте снять это чудовище.

— Нет! Не настаивай! Амалия отпрянула.

— Конечно, я не могу заставить вас, но мне кажется, вы бы не хотели, чтобы Роберт попытался уверить вас?

— Почему нет? Если из-за этого… он придет сюда… мы так редко… видим его в последнее время. — Старая леди проницательным взглядом окинула лицо невестки.

— Сейчас трудное время.

— Уф-ф! Не такое уж и трудное. Тростник уже вырос… настолько… что затеняет траву.

— Наверное, у него есть другие, более серьезные, причины.

— Нет у него… более важных причин… ты это знаешь.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Нет, знаешь…

Между ними лежало прошлое, целая пропасть, о котором они никогда не говорили. Поначалу все было слишком болезненным, потом начались волнения из-за дуэли, из-за исчезновения Жюльена, наконец, его гибель… Амалия никогда не обвиняла свекровь во вмешательстве в ее жизнь, никогда не говорила с ней о радости и удовольствии, которые нашла с Робертом. Порой она думала, что Мами и так все знает, а чего не знает, о том догадывается, наблюдая за ними или расспрашивая об этом свою крестницу. Мадам Деклуе умела сохранять лицо в любой ситуации. Даже когда над семьей нависла опасность скандала, она ни словом не обмолвилась о своей вине или роли в этом деле, не высказала ни единого предположения о возможных направлениях развития событий. Одним словом, сфинкс.

Было ли чувство вины причиной самоистязания? Корила ли она себя за ссору между Жюльеном и Робертом, в результате которой, прямо или косвенно, погиб ее сын? Ничто не смогло бы освободить ее от столь тяжкого греха, но одно известие могло облегчить ее страдания.

— Если я скажу вам нечто для вас приятное, вы снимете власяницу? — спросила Амалия с надеждой.

Мами повернула голову, глаза ее сузились до щелочек, зажигаясь радостным блеском.

— Скажи мне скорее, — попросила она, оглядывая Амалию с ног до головы и задерживая взгляд на ее талии.

— Сначала пообещайте.

Похожие на пергамент веки опустились.

— Неужели ты не понимаешь, что я это делаю во спасение своей души?

Амалия не стала говорить, что подобная одежда может ускорить расставание души с телом, она лишь заметила, что новость, которую она собирается сообщить, пойдет на пользу духу мадам Деклуе.

— Если это то, о чем… я молюсь… может быть, тогда… да, я обещаю тебе…

Амалия облизнула вдруг пересохшие губы.

— Теперь сомнений нет, у меня будет ребенок. Радость, сверкнувшая в тусклых глазах старой леди, была столь неистовой, что у Амалии к горлу подкатил ком слез.

— Из-за всех пересудов обязательно найдутся люди, которые скажут, что ребенок не от Жюльена, — продолжила Амалия виновато.

— Не обращай внимания! Доказать невозможно! — Голос Мами помолодел и окреп.

— Мне хотелось…

Свекровь движением руки остановила ее.

— Не стоит говорить об этом… я знаю… ты ни в чем не виновата. Фактом остается другое: ребенок родится… спустя девять месяцев после смерти… моего сына. Не так ли? — В ее голосе появилось беспокойство.

— Да, именно так, — успокоила ее Амалия.

— В таком случае… этот ребенок является… наследником по закону, ибо ты законная жена Жюльена. Вот уж этого у моего мальчика… никто не отнимет. — Мами обессилено откинулась на подушки и закрыла глаза.

— Да, — подтвердила Амалия и подошла к шкафу, где на полке лежала ночная сорочка из белого батиста — легкая и прохладная. Она встряхнула ее, разгладила складки и положила на кровать. Теперь оставалось только налить из кувшина в тазик воды, найти подходящую полотняную тряпку — и можно переодеваться. Амалия подошла к свекрови и начала расстегивать пуговки на фланелевом капоте. Мами никак не отреагировала на это, ее дыхание было ровным и умиротворенным, а руки покойно лежали вдоль тела. Старая леди безмятежно спала.