Всего лишь любовь - Мари Соль

чисто морально. Доселе стоял и курил. Он, дескать, решил оценить по-достоинству нарисованный Толькой шедевр. Как эстет в галерее! Склонил голову на бок и… выронил ещё дымящийся хабарик за шиворот. На то он и Дымцов! Далее он стал приплясывать, стараясь достать из-за пазухи этот горящий окурок. И опрокинул стремянку, стоявшую возле стены…

Помню, как в обезьяннике, куда нас привезли, толстый мент выяснял:

— Кто зачинщик?

Мы, все трое, молчали. Дымцов нервно щурился. Как потом оказалось, что грудь он себе опалил и прожёг пару дырок на свитере. Толик сидел с независимым видом, то и дело роняя:

— Вы знаете, кто мой отец?

Я же просто стыдился, и думал: «Что скажет Виталя?». По идее, всё было задумано гладко! Кто ж знал, что на здании рядом, жильцом установлена камера…

Я смотрю на витрину, сквозь которую видно сидящих внутри. Где-то там Богачёв. Я, как зверь, его чувствую! Мне почему-то не нужно знать в этот раз, есть ли рядом его тёмный джип. Просто я знаю, он там! Может быть, у меня, наконец, заработала «чуйка»?

Прохожу, ожидаемо вижу — сидит. Когда был здесь давно, ещё до того, как он бросил Виталю, то барная стойка стояла с другой стороны. И столы заполняли пространство иначе. Но… какая мне разница? Я ведь пришёл не оценивать внутренний мир ресторана «Астория».

— Добрый день! — произносит улыбчивым ртом официантка.

— Добрый день, — говорю, — Меня ждут.

— Хорошо, — пропускает она.

Я иду прямиком к Богачёву. Он сидит, залипая в экран. С кем он там пишется? С Виткой?

— Добрый день! — говорю, встав поодаль.

Его злобный охранник мгновенно сканирует взглядом меня, от макушки до пят.

Богачёв поднимает глаза:

— Ммм, Константин? Рад тебя видеть.

Выглядит так, будто и правда рад.

— А с чего бы? — я щурюсь.

— Да так, — усмехается он, развернувшись на стуле, кивает, — Садись.

Он делает жест и охранник отходит. Я сажусь на указанный стул.

— Как дела? Не развёлся ещё? — уточняет Никита.

«Вот же крыса», — рычу про себя. Только вслух сохраняю спокойствие:

— А ты, значит, ждёшь, не дождёшься?

— Пожалуй, — кивает.

В стакане его что-то тёмное. Виски. Возможно, коньяк. Я делаю бармену жест:

— Пожалуйста, содовой!

Богачёв наблюдает за мной.

— А чего так скромно? — приподнимает он бровь.

— Да я не напиться пришёл, — говорю, ставя локоть на стойку.

— А зачем ты пришёл? — усмехается он.

— Поболтать, — я, закинув ногу на ногу, жду свой стакан. И когда получаю его, с удовольствием пью. Горло смочено, я успокоен, нацелен на результат. Каким бы он ни был паршивым!

— Поболтать, — повторяет Никита, — А ведь я даже знаю, о чём!

— О жизни, — парирую я, — О любви.

— О любви? — усмехается он, опускает глаза, сделав жирный глоток из стакана.

— Могу я задать тебе важный вопрос? А ты постараешься быть очень честным, — подавшись вперёд, говорю, глядя прямо в лицо своему оппоненту.

Богачёв выдыхает:

— А ты осмелел с юных лет. Помню тебя аспирантишкой, тайно влюблённым в подругу, — толкает стакан официанту, и тот «освежает» его.

— Я не намерен выслушивать мысли старпёра! — цежу я вполголоса.

Богачёв усмехается:

— Костя! Хороший ты парень. Нагловатый слегка. Но хороший.

— Спасибо на том, — говорю.

— Я люблю ностальгировать. Я же был младше тебя, лет на десять, — он хмурит лоб.

— На четырнадцать, если быть точным, — вздыхаю, — Тебе было тридцать два, когда вы познакомились с Витой?

Он глядит изучающе:

— Да, тридцать два.

— А ей двадцать, — роняю я.

— Двадцать, — кивает в ответ.

Мы молчим. Каждый будто припомнив своё, устремляется внутрь, в глубину своих мыслей.

Я сжимаю в ладони стакан:

— Мой вопрос. Я задам его?

— Да, задавай, — говорит равнодушно.

Секунду я думаю, как бы спросить. Напрямую:

— Ты спал с Виталиной с тех пор, как вернулся сюда?

Пальцы его замирают на кромке стакана. Я вижу, как он собирается с силами, чтобы ответить:

— Да, спал!

Внутри у меня гаснет свет. И мир вокруг меркнет, становится тусклым, безжизненным. Весь этот мир, без неё! Значит, Виталина была честной со мной? Сказал мне правду. Только от честности этой меня почему-то мутит…

— Мы с ней действительно спали. Забавно! До секса, увы, не дошло, — добавляет Никита.

И я поднимаю глаза на него:

— Я… не понял.

Он хмыкает:

— Что непонятного? Я к ней пришёл. Виталина была чем-то сильно расстроена. Признаюсь, что мы целовались. И даже разделись, но после… Она разрыдалась, уткнулась в подушку. Ну, я не посмел её бросить! Лежал, утешал. Обнимал, извини уж, — косит на меня тёмным глазом.

— И… что? — тороплю.

— Ничего, — пожимает плечами, — Уснула. Я встал и ушёл.

Я замираю. Во рту пересохло. Машинально сглотнув, продолжаю настойчиво думать. Но мысли как будто обмякли. Никак не хотят собираться в картину:

— То есть… ты… вы с ней не…

Богачёв, испустив тяжкий вздох, произносит:

— Я не трахал твою Виталину, не бойся. Обнимал, целовал её, да! Но она оставалась в трусах.

«В трусах», — размышляю.

— В каких? — говорю.

— Это важно? — разводит Никита руками.

Сбивает мою очевидную мысль.

— Ну, конечно! — настойчиво требую я, — В кружевных? Или в хлопковых?

Он морщит лоб, вспоминая:

— Какие-то белые, вроде в цветочек.

«В цветочек», — пытаюсь я выудить кадры из памяти. В цветочек простые, без кружев. Значит, не эротичные! Значит, Виталя его не ждала. А то б нарядилась!

— Подожди! — оживаю, — А лифчик? Она была без?

Богачёв усмехается:

— Шумилов, ну что за…

— Ответь! — напираю, впиваясь в него злобным взглядом.

— Ну, без! — произносит Никита, — Она была топлес.

Я усмехаюсь, кусаю губу. Ну, конечно! Он мял её грудь. Вероятно, ещё целовал и слюнявил? Становится гадко! Ведь эту же грудь брали в рот наши дети…

— У нас не было секса, — говорит утешительно.

— Никакого? — смотрю на него. Ведь бывают другие вариации секса. К примеру, оральный! Виталя любила орально. Взаимно любила. Представить себе, что она…

Я беру себя в руки. Смотрю на него.

— Никакого, — смеётся Никита. Его забавляет мой гнев.

Я допиваю остатки воды.

— Может, что-то покрепче? — предлагает вдогонку радушный хозяин.

— Вообще-то, я за рулём, — говорю. И поклялся себе самому завязать с алкоголем.

— Как хочешь, — вздыхает Никита, — А у меня моцион. Каждый вечер стаканчик Далмор. Мне без него плохо спится!

— Так и спиться недолго, — роняю.

— Да нет! — хмурит бровь, — Я предпочитаю каждый день по чуть-чуть, чем в запой уходить раз в неделю.

— Может, оно и верно, — говорю я задумчиво.

— Слушай, Шумилов! — вздыхает Никита, — Я вот что скажу. Не хочу становиться меж вами. Свою семью уберечь не сумел, а теперь разрушаю чужую.

— Резонно, — вздыхаю, — Надеюсь, что этот пагубный ген разрушения не передаётся