"Феникс". Номер для Его Высочества - Элиан Вайс

К утру третьего дня слёз уже не было. Была пустота. И в этой пустоте, как росток сквозь асфальт, пробилась мысль: я никто. Я не воин, не правитель, не муж. Я даже не любовник — меня использовали и выбросили. Я — пустое место. Но если я пустое место, если во мне нет стержня, то какое право я имею стоять у власти?

Утром четвёртого дня я встал. Сам умылся ледяной водой — впервые за много лет отказавшись от помощи камердинера. Оделся в тёмно-синий камзол без золотого шитья, без орденов. Простой, строгий. И пошёл к отцу.

Коридоры замка казались бесконечными. Стража у дверей кабинета удивлённо вытянулась — принц Генри не посещал отца по утрам, принц Генри вообще редко вставал до полудня. Я кивнул им и постучал.

— Войдите.

Голос отца звучал устало. Я вошёл.

Кабинет тонул в сером утреннем свете. Отец сидел за огромным дубовым столом, заваленном свитками, отчётами и письмами. На нём был простой домашний халат поверх рубашки, волосы взлохмачены — видимо, он работал всю ночь. Увидев меня, он замер с пером в руке. На его лице отразилось такое неподдельное удивление, что мне стало стыдно. Когда я в последний раз приходил к нему просто так, без просьбы о деньгах или помощи?

— Генри? — он отложил перо. — Что-то случилось? Ты болен? На тебе лица нет.

— Я здоров, отец, — я подошёл к столу и сел в кресло напротив, хотя он не предлагал. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул и отодвинул бумаги в сторону, освобождая место между нами.

— Я слушаю.

Я молчал с минуту, собираясь с мыслями. В горле пересохло.

— Я всё понял, — начал я. Голос дрогнул, и я прокашлялся. — Всё, что ты мне говорил. Каждое твоё слово. Про Вивьен, про Лилиан, про то, что я веду себя как последний безмозглый щенок.

— Генри, не надо себя казнить…

— Дай мне договорить! — вырвалось у меня громче, чем я хотел. Отец замолчал. Я сжал кулаки на коленях, чтобы они не тряслись. — Я был слепым, отец. Слепым, глухим и тупым. Я принимал лесть за любовь, расчёт за нежность, а свои капризы — за силу характера. Я думал, что я принц, а был тряпичной куклой. Дёрнули за ниточку — я женился. Дёрнули за другую — я запил. Дёрнули за третью — я поверил лжи.

Отец молчал, но в его глазах я увидел что-то новое. Не привычную усталую снисходительность, а… внимание. Он слушал меня так, как не слушал никогда раньше.

— Я смотрел на Лилиан на суде, — продолжил я тише. — Она стояла там, в простом платье, и говорила о своём отеле. О том, как строила его, как боролась, как падала и вставала. А я сидел в первом ряду, принц крови, и пил шампанское, пока она… пока она жила. По-настоящему жила. А я просто существовал.

Я перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не гожусь в короли, отец. Это не ложная скромность, не истерика. Я знаю это теперь твёрдо. Я слабый. Мной легко управлять, если надавить на нужные струны. Я не чувствую людей, не вижу их истинных лиц. Если я сяду на трон, страной будут править другие. Такие, как Вивьен. Или те, кто поумнее и хитрее её. А народ будет страдать.

— Что ты предлагаешь? — голос отца прозвучал хрипло.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Впервые в жизни — не отводя взгляда.

— Я отказываюсь от прав на престол. Официально. Письменно. И передаю их… тому, кто будет этого достоин.

Отец побледнел. Он медленно откинулся на спинку кресла, и я увидел, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе.

— Генри… у меня нет других детей. Ты — мой единственный сын.

— Значит, найди, — сказал я жёстко. — Ты ещё не старый. Тебе пятьдесят два. Женись снова. Найди здоровую, умную женщину, роди наследника. Настоящего. Такого, который с детства будет знать цену труду и ответственности. А если не родишь — назначь преемника. Выбери достойного из рода, из советников, из кого угодно. Только не оставляй трон пустым или, хуже того, мне.

— А ты? — спросил он, и в его голосе я услышал страх. Страх за меня. — Что будешь делать ты?

— Я уеду, — просто ответил я. — Буду путешествовать. Хочу увидеть мир. Не как принц, с каретами и свитой, а как простой человек. Хочу понять, кто я на самом деле, когда с меня снимут все эти регалии. Может, найду себя. Может, нет. Может, умру в какой-нибудь канаве. Но здесь мне оставаться нельзя. Здесь я сгнию заживо.

Отец долго молчал. Так долго, что я начал слышать, как тикают напольные часы в углу. Потом он медленно встал, подошёл к окну и упёрся руками в подоконник, глядя на утренний парк.

— Ты уверен? — спросил он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо.

— Уверен, как никогда.

— Это не позор, Генри, — сказал он тихо. — То, что ты делаешь. Это не слабость. Понять, что ты не на своём месте, и иметь смелость уйти — это мудрость. Это сила. Немногие на неё способны. Я сам… я сам в твои годы не смог бы.

Я встал и подошёл к нему. Встал рядом, тоже глядя в окно. В парке гулял ветер, срывая последние жёлтые листья.

— Спасибо, отец, — сказал я.

Он повернулся и обнял меня. Крепко, по-настоящему, как в детстве, когда я падал и разбивал коленки, и он брал меня на руки, чтобы утешить. Мы стояли так, наверное, целую минуту, и я чувствовал, как его плечи мелко дрожат.

— Поезжай, — прошептал он мне в плечо. — Ищи себя, мой мальчик. А если найдёшь — возвращайся. Хотя бы в гости. Хотя бы на день. Я буду ждать.

— Вернусь, — пообещал я, и впервые за много лет не соврал. — Обязательно вернусь.

Через неделю.

Сборы были лёгкими. Я взял только самое необходимое: смену белья, тёплый плащ, флягу, нож, небольшой мешочек золотых монет, зашитый в пояс, и письмо от отца, которое он вручил мне на прощание со словами: «Если совсем прижмёт — покажешь в любом посольстве. Но лучше не прижимай».

Провожать меня вышли только самые близкие слуги. Отец стоял на крыльце, кутаясь в плащ — утро выдалось ветреным. Мы молча кивнули друг