Анчутка - Алексей Малых

Да в животе аж свело — вонь несусветная. Луг не простым оказался, видно коров пасли здесь, что ни шаг то лепёшка. Вот Извор, когда с коня слетел, пока кувыркался весь помёт, наисвежайший, мягонький, и собрал. Храбра самого чуть наизнанку не вывернуло. Серого за повод назад отступить понудил.

— Я один до землянки тогда метнусь.

— А я на капище ещё раз гляну, там может заночевать решила, — Извор побратима своего успокаивает, видя как у того от переживаний губы в тонкую полосу сжались. — Да если не обрящешь, в детинец воротись, завтра как рассветёт искать сызнова станем — уже не видно ничего. Дивия (богиня луны) не благосклонна к мужам, даже не вышла подсобить, покровительствуя этой девице, — последние слова Извор уже только себе сказал — Серый со своим всадником нёсся во весь опор, скрывшись в темноте.

Извор жижу с себя стряхивает, а она к рукам липнет, коня под узду взял, да пешим пошёл, на обе ноги прихрамывает. Решил что до капища не дойдёт, разворот принял, да к Курску зашагал, но не скоро он так до города доковылял. На подступах на берегу постоял, желая омыться, да уж застращался ночью в воду лезть — мавки (русалки) к осени проказничать начинают, до смерти защекотать могут. Думал на отчий двор идти, там бы слова никто не сказал, появись он в таком виде, но гордость возымела, к детинцу двинулся. А там вольно прошёл — ворота отворены, светочи горят, вратники поодаль в кучку сбились — обсуждают что-то. Извор издали обозначился. А вот возле наместничьего двора ор стоит. То Олег Любомирович лютует. Благо Мирослав у отца меч отнял, чтоб ненароком тот, весь день брагу пивши, зачастивши с сим пагубным пристрастием после побега Зимы о забытом деле вспомнив, кого не порубил невзначай, но тот всё одно за плеть схватился.

— Где он? — орёт. — Я с него шкуру спущу! — это он конюшего ищет.

А Федька сидит на сеновале, с головой в сено зарылся, трясётся, пока Олег Любомирович по двору носится, матюгами всех кроет: и Лютого, и Сороку, и Федьку. Сына только не приплетает — слухи лишние ни к чему.

— Батя! Я во всём виноват! — Мирослав гнев того осаживает, а Олег слушать ничего не хочет — так разошёлся, ничем не пронять. Что и говорить, любил Олег Лютого шибко. А вторая потеря ему как нож по сердцу.

— Едут, — кто-то из кметей сообщил о приближении к детинцу погонщиков (погоня).

— Эй, Федька, слышишь? — гаркнул наместник во все стороны разом. — Молись всем богам, которых знаешь, ежели без него идут, я тебя сам оседлаю, да пущу тебя до самого Переяславля на карачках вместо Лютого!!!

Сам за ворота вышел.

— Ну?! — с нетерпеливостью тех опрашивает.

Разъезд молчит, а что те скажут, Олег и сам видит, что без Лютого.

— Ушли видимо, — оправдывается Олексич.

— Иии? Зачем же назад вернулись?

— Кони вымотались, да и темень вокруг — ничего не видно….

— Извор с Храбром где? — Мирослав тех не нашёл среди дружинников.

— Они вперёд ушли… А нас отослали, сказывали, что ещё в одном месте посмотреть хотят.

— Куда ты? — отец остановил своим рыком сына, который за гнедкой в конюшню уже было побежал. Подошёл к нему, да ворот его на кулак намотав, к себе притянул, да тише на ухо добавил. — Не хватало, чтоб ты за сенной девкой перед свадьбой по полям носился. Мы с тобой уговорились ведь, чтоб всё гладко прошло, без зазоринки.

Отец с сыном взглядами мерятся, один жаром сердца пыхает, другой — гневом и брагой. Даже слышно было их дыхание, в повисшей тишине, да цокот копыт за частоколом.

Оба разом медленно головы свои к воротам свернули. Смотрят и глазам не верят, словно видение им чудится — Сорока на Лютом верхом сидит.

— Случилось чего?! — та вид удивлённый сделала. — Задержалась немного, Олег Любомирович. Помилуй меня, бога ради.

— Ты как смела Лютого увести без дозволения?! — казалось, что воздух поколебался — это наместник силу голоса своего показал.

— А что ж Мирослав Ольгович, не сказал?! — вроде удивилась, а помянутый брови кверху поднял. — За Курском, — тому в глаза не смотрит, — были, там по степи погоняли немного. Уже возвращаться хотели, да кабанчик из лесу выскочил?

— Кабанчик?

Олексич с десятскими переглянулся, все как один мужи дюжие, один как замухрышка, вот он ему и шепнул:

— Загон один порушили. Теперь носятся, людей пугают.

— Козы пасконник весь перетоптали, — другой добавляет, так чтоб Любомирович не слыхивал.

— Я не знаю кто больше испугался кабанчик, Лютик или я?

— Лютик? — гнев наместника только усиливался.

— Несёт через луг, а там куропатка из под копыт его как выскочит! — у нас удобное для разноса место не спросила. Лютик тогда…

— Лютый! — наместник гаркнул, ту исправляя, не мирясь с новым именем своего верхового. Брови свои широкие на переносице смежил, взглядом тяжёлым ту одаривает, а она из седла соскользнула, руками машет, дальше бает:

— Лютый в сторону, я набок. Несёт, себя не помня, я с боку болтаюсь — еле держусь. На дорогу выбежал — там возок, кляча, я ору: тпррру!!! а ему хоть бы хны, дальше несёт. Впереди дубрава, думаю, сейчас или по деревам меня размажет или веткой низкой снесёт. А он перед дубами разом как вкопался! — чуть через голову не перелетела, — заливает, только закусывай. — Так нагонялись, что оба умаялись. Отдохнуть решили в перелеске, да мы с ним оба и заснули, только на закате очухались, — караковый головой закивал, словно у Олега прощения просит, слова Сороки подтверждая. — Ты, боярин, — Сорока страх совсем потеряла, — такого жеребца зазря в деннике вечно держишь. Самое большое что, ходом идёшь на нём, а он заряжающий, ему выездка надобна. А то как случись что…

Олексич через плечо три раза плюнул, да и некоторые суеверные вои тому примеру незамедлительно последовали. Олегу и сказать больше нечего, плечи расправил, фыркнул, что конь, да слегка шатаясь к хоромам направился. Тиун того под локоток ведёт и участливо слушает, что тот ему бурчит. Тиун от боярина знатного к Сороке метнулся:

— Чтоб в терему в таком виде не появлялась… Чтоб не видел тебя и не слышал, поняла? Затихни где-нибудь.

— Так может мне и уйти вовсе! — вроде не громко сказала, да в тишине всё ж отчётливо слышно.

Наместник остановился, да с разворота плётку от себя отшвырнул в её сторону, кулаки пудовые сжал, весь побагровел.

— Прочь! — рявкнул, пошатнулся, за грудь взялся.

Сорока с места снялась да на задний двор